Мой папа не любит, когда я мешаю ему читать газеты. Но я про это всегда забываю, потому что мне очень хочется с ним поговорить. Ведь он же мой единственный отец! Мне всегда хочется с ним поговорить.
Вот он раз сидел и читал газету, а мама пришивала мне воротник к куртке.
Я сказал:
— Пап, а ты знаешь, сколько в озеро Байкал можно напихать Азовских морей?
Он сказал:
— Не мешай.
— Девяносто два! Здорово?
Он сказал:
— Здорово. Не мешай, ладно?
И снова стал читать.
Я сказал:
— Ты художника Эль Греко знаешь?
Он кивнул. Я сказал:
— Его настоящая фамилия Доменико Теотокопули! Потому что он грек с острова Крит. Вот этого художника испанцы и прозвали Эль Греко! Интересные дела. Кит, например, папа, за пять километров слышит!
Папа сказал:
— Помолчи хоть немного. Хоть пять минут.
Но у меня было столько новостей для папы, что я не мог удержаться. Из меня высыпались новости, прямо выскакивали одна за другой. Потому что очень уж их было много. Если бы их было поменьше, может быть, мне легче было бы перетерпеть, и я бы помолчал, но их было много, и поэтому я ничего не мог с собой поделать.
Я сказал:
— Папа! Ты не знаешь самую главную новость: на Больших Зондских островах живут маленькие буйволы. Они, папа, карликовые. Называются кентусы. Такого кентуса можно в чемодане привезти!
— Ну да? — сказал папа. — Просто чудеса! Дай спокойно почитать газету, ладно?
— Читай, читай, — сказал я, — читай, пожалуйста! Понимаешь, папа, выходит, что у нас в коридоре может пастись целое стадо таких буйволов! Ура?
— Ура, — сказал папа. — Замолчишь, нет?
— А солнце стоит не в центре неба, — сказал я, — а сбоку!
— Не может быть, — сказал папа.
— Даю слово, — сказал я, — оно стоит сбоку! Сбоку припека.
Папа посмотрел на меня туманными глазами. Потом глаза у него прояснились, и он сказал маме:
— Где это он нахватался? Откуда? Когда?
Мама улыбнулась:
— Он современный ребенок. Он читает, слушает радио. Телевизор. Лекции. А ты как думал?
— Удивительно, — сказал папа, — как это быстро все получается.
И он снова укрылся за газетой, а мама его спросила:
— Чем это ты так зачитался?
— Африка, — сказал папа. — Кипит! Конец колониализму!
— Еще не конец! — сказал я.
— Что? — спросил папа.
Я подлез к нему под газету и встал перед ним.
— Есть еще зависимые страны, — сказал я. — Много еще есть зависимых.
Он сказал:
— Ты не мальчишка. Нет. Ты просто профессор! Настоящий профессор кислых щей!
И он засмеялся, и мама вместе с ним. Она сказала:
— Ну ладно, Дениска, иди погуляй. — Она протянула мне куртку и подтолкнула меня: — Иди, иди!
Я пошел и спросил у мамы в коридоре:
— А что такое, мама, профессор кислых щей? В первый раз слышу такое выражение! Это он меня в насмешку так назвал — кислых щей? Это обидное?
Но мама сказала:
— Что ты, это нисколько не обидное. Разве папа может тебя обидеть? Это он, наоборот, тебя похвалил!
Я сразу успокоился, раз он меня похвалил, и пошел гулять. А на лестнице я вспомнил, что мне надо проведать Аленку, а то все говорят, что она заболела и ничего не ест. И я пошел к Аленке. У них сидел какой-то дяденька, в синем костюме и с белыми руками. Он сидел за столом и разговаривал с Аленкиной мамой. А сама Аленка лежала на диване и приклеивала лошади ногу. Когда Аленка меня увидела, она сразу заорала:
— Дениска пришел! Ого-го!
Я вежливо сказал:
— Здравствуйте! Чего орешь, как дура?
И сел к ней на диван. А дяденька с белыми руками встал и сказал:
— Значит, все ясно! Воздух, воздух и воздух. Ведь она вполне здоровая девочка!
И я сразу понял, что это доктор.
Аленкина мама сказала:
— Большое спасибо, профессор! Большое спасибо, профессор!
И она пожала ему руку. Видно, это был такой хороший доктор, что он все знал, и его называли за это «профессор».
Он подошел к Аленке и сказал:
— До свидания, Аленка, выздоравливай.
Она покраснела, высунула язык, отвернулась к стенке и оттуда прошептала:
— До свидания.
Он погладил ее по голове и повернулся ко мне:
— А вас как зовут, молодой человек?
Вот он какой был славный: на «вы» меня назвал!
— Я Денис Кораблев! А вас как зовут?
Он взял мою руку своей белой большой и мягкой рукой. Я даже удивился, какая она мягкая. Ну прямо шелковая. И от него от всего так вкусно пахло чистотой. И он потряс мне руку и сказал:
— А меня зовут Василий Васильевич Сергеев. Профессор.
Я сказал:
— Кислых щей? Профессор кислых щей?
Аленкина мама всплеснула руками. А профессор покраснел и закашлял. И они оба вышли из комнаты.
И мне показалось, что они как-то не так вышли. Как будто даже выбежали. И еще мне показалось, что я что-то не так сказал. Прямо не знаю.
А может быть, «кислых щей» — это все-таки обидное, а?
(Илл. Лосин В.Н.)
