В маленькой шведской деревушке Вестменхёг жил мальчик по имени Нильс. С виду — мальчик как мальчик. А сладу с ним не было никакого. На уроках он считал ворон и ловил двойки, в лесу разорял птичьи гнёзда, гусей дразнил, кур гонял, а в коров бросал камни. Так прожил он до двенадцати лет. И тут случилось с ним необыкновенное происшествие. Дело было так. Нильс сидел дома один. День был воскресный, и отец с матерью ушли в соседнюю деревню на ярмарку. Нильс тоже собирался с ними. Он даже надел свою праздничную клетчатую рубашку с большими, как бляхи, перламутровыми пуговицами и новые кожаные штаны. Но пощеголять своим нарядом на этот раз ему не удалось.
Как назло, отцу вздумалось перед самым уходом проверить его школьный дневник. Отметки были ничуть не хуже, чем на прошлой неделе, — даже, пожалуй, лучше: три двойки и одна единица. Да разве отцу угодишь?
Отец приказал Нильсу сидеть дома и учить уроки.
Конечно, можно было и не послушаться, но отец недавно купил широкий жёсткий ремень с тяжёлой медной пряжкой и обещал обновить его на спине у Нильса при первом же удобном случае. Что тут поделаешь!
Нильс уселся за стол, раскрыл книжку и… принялся глядеть в окно.
Снег, пригретый мартовским солнцем, уже растаял.
По всему двору весело бежали мутные ручьи, разливаясь широкими озёрами.
Куры и петухи, высоко подбирая лапы, осторожно обходили лужи, а гуси смело лезли в холодную воду и барахтались в ней и плескались, так что брызги летели во все стороны, Нильс и сам был бы не прочь пошлёпать по воде, если бы не эти несчастные уроки.
Он тяжело вздохнул и с досадой уставился в учебник.
Но вдруг скрипнула дверь, и в комнату проскользнул большой пушистый кот. Нильс очень ему обрадовался. Он даже забыл про все ссадины и царапины, которые остались ему на память об их последней битве.
— Мур-мур-мур!— позвал Нильс кота.
Увидев Нильса, кот выгнул горбом спину и попятился к двери — он хорошо знал, с кем имеет дело. Да и память у него была не такая короткая. Ведь ещё и трёх дней не прошло, как Нильс спичкой опалил ему усы.
— Ну, иди же, иди, мой котик, иди, котище! Поиграем немножко,— уговаривал его Нильс.
Он перевесился через ручку кресла и легонько пощекотал кота за ухом.
Это было очень приятно: кот сразу размяк, замурлыкал и стал тереться о ногу Нильса.
А Нильс только того и ждал.
Раз!— и кот повис на своём собственном хвосте.
— Мя-а-а-у!— пронзительно заорал кот.
— Ай-я-яй!— ещё громче закричал Нильс и отшвырнул кота: извернувшись в воздухе, кот всё-таки успел погладить Нильса своими когтями.
На том игра у них и кончилась.
Кот удрал, а Нильс снова уткнулся в книгу.
Но прочёл он не много. Буквы стали почему-то прыгать перед глазами, строчки то сливались, то разбегались… Нильс и сам не заметил, как он уснул.
Спал Нильс недолго — его разбудил какой-то шорох.
Нильс приподнял голову. В зеркале, которое висело над столом, отражалась вся комната.
Вытянув шею, Нильс стал внимательно всматриваться в зеркало.
В комнате никого не было.
И вдруг Нильс увидел, что сундук, в котором мать хранила свои праздничные платья, почему-то открыт.
Нильс испугался. Может быть, пока он спал, в комнату забрался вор и теперь прячется где-нибудь здесь, за сундуком или шкафом?
Нильс съёжился и затаил дыхание.
И вот в зеркале мелькнула тень. Ещё раз мелькнула. Ещё…
По краю сундука кто-то медленно и осторожно полз.
Мышь? Нет не мышь.
Нильс прямо впился глазами в зеркало.
Что за чудо! На краю сундука он ясно разглядел маленького человечка. На голове у этого человечка был остроконечный колпачок, долгополый кафтан доходил до самых пят, на ногах были красные сафьяновые сапожки с серебряными пряжками.
Да ведь это гном! Самый настоящий гном!
Мать часто рассказывала Нильсу о гномах. Они живут в лесу. Они умеют говорить и по-человечьи, и по-птичьи, и по-звериному. Они знают о всех кладах, которые лежат в земле. Если захотят гномы — зимой на снегу цветы зацветут, захотят — летом реки замёрзнут.
Но зачем гном забрался сюда? Что ищет он у них в сундуке?
— А ну-ка, постой! Вот я тебя сейчас, — прошептал Нильс и сдёрнул с гвоздя сачок для ловли бабочек.
Один взмах — и гном забился в сетке, как пойманная стрекоза. Колпачок его съехал на нос, ноги запутались в широком кафтане. Он беспомощно барахтался и размахивал руками, пытаясь схватиться за сетку. Но чуть только ему удавалось привстать, Нильс встряхивал сачок, и гном опять срывался вниз.
— Послушай, Нильс,— взмолился, наконец, гном, отпусти меня на волю! Я дам тебе за это золотую монету, да такую большую, как пуговица на твоей рубашке.
Нильс на минутку задумался.
— А что ж, это, пожалуй, неплохо,— сказал он и перестал раскачивать сетку.
Цепляясь за редкую ткань, гном ловко полез вверх. Вот он уже схватился за железный обруч, и над краем сетки показался его колпачок…
Тут Нильсу пришло в голову, что он продешевил. Вдобавок к золотой монете можно было ведь потребовать, чтобы гном учил за него уроки. Да мало ли что ещё можно придумать! Гном теперь на всё согласится! Когда сидишь в сачке, торговаться не станешь.
И Нильс снова тряхнул сеткой.
Но вдруг он получил такую здоровенную затрещину, что сетка выпала у него из рук, а сам он кубарем откатился в угол.
С минуту Нильс лежал не двигаясь, а потом, кряхтя и охая, встал,
Гнома уже и след простыл. Сундук был закрыт, а сетка для бабочек висела на своём месте — между окном и шкафом.
— Приснилось мне всё это, что ли?— сказал Нильс и, прихрамывая, поплёлся к своему креслу.
Он сделал два шага и остановился. С комнатой что-то случилось, Стены их маленького домика раздвинулись, потолок ушёл высоко вверх, а кресло, на котором Нильс всегда сидел, возвышалось перед ним неприступной горой. Чтобы взобраться на него, Нильсу пришлось карабкаться по витой ножке, как по корявому стволу дуба.
Книга по-прежнему лежала на столе, но она была такая огромная, что вверху страницы Нильс не мог разглядеть ни одной буквы. Он улёгся животом на книгу и медленно пополз от строчки к строчке, от слова к слову.
Он прямо вспотел, пока прочёл одну фразу.
— Что за чертовщина! Так ведь я и к завтрашнему дню до конца страницы не доползу,— сказал Нильс и рукавом отёр пот со лба.
И вдруг он увидел, что из зеркала на него смотрит крошечный человечек — совсем такой же, как тот гном, который попался к нему в сетку. Только одет по-другому: в кожаных штанах и в клетчатой рубашке с большими пуговицами.
«Да тут ещё один!— подумал Нильс.— И вырядился-то как! Точно в гости пришёл!»
— Эй, ты, чего тебе здесь надо?— крикнул Нильс и погрозил человечку кулаком.
Человечек тоже погрозил Нильсу кулаком.
Нильс подбоченился и высунул язык. Человечек тоже подбоченился и тоже показал Нильсу язык.
Нильс топнул ногой. И человечек топнул ногой.
Нильс прыгал, вертелся волчком, размахивал руками, но человечек не отставал от него. Он тоже прыгал, тоже вертелся волчком и размахивал руками.
Тогда Нильс сел на книгу и горько заплакал. Он понял, что гном заколдовал его и что маленький человечек, который смотрит на него из зеркала,— это он сам, Нильс Хольгерсон.
Поплакав немного, Нильс вытер глаза и решил идти искать гнома. Может быть, если хорошенько попросить прощения, гном снова превратит его в мальчика?
Нильс выбежал во двор. Перед домом прыгал воробей.
Чуть только Нильс показался на пороге, воробей вспорхнул на изгородь и закричал во весь свой воробьиный голос:
— Посмотрите-ка на Нильса! Посмотрите-ка на Нильса!
А куры захлопали крыльями и наперебой закудахтали: — Так ему и надо! Так ему и надо!
И удивительное дело — Нильс прекрасно всех понимал.
Гуси обступили Нильса со всех сторон и, вытягивая шеи, шипели ему в самое ухо:
Хорош! Ну уж хорош! Что, боишься теперь? Боишься? — И они клевали его, щипали, долбили клювами, дёргали то за руки, то за ноги.
Бедному Нильсу пришлось бы совсем плохо, если б в это время над их деревней не пролетала стая диких гусей. Они летели высоко в небе, вытянувшись правильным треугольником, но, увидев своих родичей — домашних гусей,— спустились ниже и закричали:
— Га-га-га! Летите с нами! Летите с нами! Мы летим на север, в Лапландию! В Лапландию!
Домашние гуси сразу забыли про Нильса. Они заволновались, загоготали, захлопали крыльями, как будто пробовали, могут ли они взлететь. Но старая гусыня — она приходилась бабушкой доброй половине гусей — бегала вокруг них и кричала:
— С ума сошли! С ума сошли! Не делайте глупостей! Ведь вы не какие-нибудь бродяги, вы почтенные домашние гуси!
А потом задрала голову и закричала в небо:
— Нам и тут хорошо! Нам и тут хорошо!
Только один молодой гусь не послушался советов старой бабушки. Широко расправив большие белые крылья, он стремительно побежал по двору.
Подождите меня, подождите меня!— кричал он Я лечу с вами! С вами!
«Да ведь это Мартин, лучший мамин гусь,— подумал Нильс.—Чего доброго, он и в самом деле улетит!»
— Стой, стой!— закричал Нильс и бросился за Мартином.
Нильс едва догнал его. Он изловчился, подпрыгнул и, обхватив руками длинную шею Мартина, повис на нём. Но гусь даже не почувствовал этого, точно Нильса и не было, Он сильно взмахнул крыльями — раз, другой — и, сам того не ожидая, взлетел в воздух.
Прежде чем Нильс понял, что произошло, они уже были высоко в небе.
Ветер бил в лицо, рвал волосы, выл и свистел в ушах. Нильс сидел верхом на гусе, как всадник на скачущем коне: он вобрал голову в плечи, съёжился и всем телом припал к шее Мартина. Руками он крепко вцепился в гусиные перья и от страха зажмурил глаза. — Сейчас упаду, вот сейчас упаду, — шептал он при каждом взмахе больших белых крыльев. Но прошло десять минут, двадцать, а он не падал. Наконец он расхрабрился и чуть-чуть приоткрыл глаза.
Справа и слева мелькали серые крылья диких гусей, над самой головой Нильса, чуть не задевая его, проплывали облака, а далеко-далеко внизу темнела земля. Она была совсем не похожа на землю. Казалось, что кто-то разостлал под ними огромный клетчатый платок. Одни клетки были совсем чёрные, другие желтовато-серые, третьи светло-зелёные.
Это были луга, покрытые едва пробивающейся травой, и только что распаханные поля.
Поля сменялись тёмными лесами, леса озёрами, озёра снова полями, а гуси всё летели и летели.
Нильс совсем приуныл,
«Чего доброго, они и в самом деле занесут меня в Лапландию!»— подумал он.
— Мартин! Мартин!— крикнул он гусю.— Поворачивай домой! Хватит, налетались!
Но Мартин ничего не ответил.
Тогда Нильс изо всей силы пришпорил его своими деревянными башмачками.
Мартин чуть-чуть повернул голову и прошипел:
— Слушай, ты! Сиди смирно, а не то вот сброшу тебя… Тогда полетишь вверх тормашками!
Пришлось сидеть смирно.
Весь день белый гусь Мартин летел вровень со всей стаей, будто он никогда и не был домашним гусем, будто он всю жизнь только и делал, что летал.
«И откуда у него такая прыть взялась?»— удивлялся Нильс.
Но к вечеру Мартин всё-таки стал сдавать. Теперь-то всякому было видно, что летает он без году один день: то вдруг отстанет, то вырвется вперёд, то как будто провалится в яму, то словно подскочит вверх. И дикие гуси тоже увидели это.
— Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе!— закричали они. — Что вам от меня нужно?— крикнула гусыня, летевшая впереди всех.
— Белый отстаёт!
— Он должен знать, что летать быстро легче, чем летать медленно!— крикнула гусыня, даже не обернувшись. Мартин пытался сильнее и чаще взмахивать крыльями, но усталые крылья отяжелели и больше не слушались его.
— Акка! Акка Кнебекайзе!
— Что вам ещё от меня нужно?
— Белый не может лететь так высоко!
— Он должен знать, что летать высоко легче, чем летать низко!
Бедный Мартин напряг последние силы и взлетел как только мог выше. Но тут у
него перехватило дыхание, и крылья совсем ослабели.
— Акка Кнебекайзе! Белый падает!
— Кто не может лететь, как мы, пусть сидит дома, скажите это белому!— крикнула Акка, не замедляя полёта.
— И верно, лучше бы нам сидеть дома,— прошептал Нильс и покрепче уцепился за шею Мартина. Мартин, как подстреленный, падал вниз. Счастье ещё, что внизу им подвернулась какая-то тощая ветла. Мартин зацепился за верхушку дерева и застрял среди веток.
Так они и сидели на ветле.
Крылья у Мартина обвисли, шея болталась, как тряпка, он громко дышал, широко разевая клюв, точно хотел захватить побольше воздуха.
Нильсу стало жалко Мартина. Он даже попробовал его утешить.
— Милый Мартин,— сказал Нильс ласково,— не печалься, что они тебя бросили. Ну посуди сам: куда тебе с ними тягаться? Вот отдохнёшь немножко, и вернёмся домой.
Но это было плохое утешение. Как?! Сдаться в самом начале пути? Нет, ни за что!
— Ты уж лучше не суйся со своими советами,—прошипел Мартин. — Придержи язык!
И он с такой яростью замахал крыльями, что сразу же поднялся высоко вверх и скоро догнал стаю.
На его счастье, уже наступал вечер.
На землю легли чёрные тени: с озера, над которым летели дикие гуси, потянулся густой туман.
Стая Акки Кнебекайзе спустилась на ночёвку.
Чуть только гуси коснулись прибрежной полоски земли, они сразу полезли в воду. На берегу остались только гусь Мартин и Нильс.
Как с ледяной горки, Нильс съехал со скользкой спины Мартина. Наконец-то он на земле! Он расправил затёкшие руки и ноги и поглядел по сторонам.
Место было пустынное. К самому озеру чёрной стеной подступали высокие ели. Из тёмной глубины леса слышалось какое-то потрескивание и шуршание. Всюду снег уже растаял, а здесь, у корявых разросшихся корней, снег всё ещё лежал плотным толстым слоем. Можно было подумать, что ели ни за что не хотят расстаться с зимой.
Нильсу стало не по себе.
Как далеко они залетели! Теперь, если Мартин даже захочет вернуться, им всё равно не найти дороги домой… А всё-таки Мартин молодец!.. Да где же он?
— Мартин! Мартин! — позвал Нильс.
Никто не ответил. Нильс растерянно оглянулся.
Бедный Мартин! Он лежал, как мёртвый, распластав по земле крылья и вытянув шею. Глаза его были подёрнуты мутной плёнкой.
Нильс испугался.
— Милый гусь Мартин,— сказал Нильс, наклонившись к нему,— выпей глоток воды! Ты увидишь, тебе сразу станет лучше.
Но гусь не шевелился.
Тогда Нильс схватил его обеими руками за шею и потащил к воде.
Это было не лёгкое дело. Гусь был самый лучший в их хозяйстве, и мать раскормила его на славу. А Нильса сейчас едва от земли видно. Но всё-таки он дотащил Мартина до самого озера и сунул его головой прямо в студёную воду.
Мартин сразу ожил. Он открыл глаза, глотнул разок-другой и с трудом встал на лапы. С минуту он постоял, шатаясь из стороны в сторону, потом залез в озеро и медленно поплыл между льдинами. То и дело он погружал клюв в воду, а потом, запрокинув голову, жадно глотал водоросли.
«Ему-то хорошо,— с завистью подумал Нильс,— а ведь я тоже с утра ничего не ел».
И Нильсу сразу так захотелось есть, что у него даже засосало под ложечкой.
В это время Мартин подплыл к берегу. В клюве у него была зажата серебристая рыбка. Он положил рыбку перед Нильсом и сказал:
— Дома мы не были с тобой друзьями. Но ты помог мне в беде, и я хочу отблагодарить тебя.
Нильс никогда ещё не пробовал сырой рыбы. Но что делать, надо привыкать! Другого ужина не получишь.
Он порылся у себя в карманах, разыскивая свой складной ножичек.
Ножичек, как всегда, лежал с правой стороны, только стал маленький, точно булавка,— впрочем, как раз по карману.
Нильс раскрыл ножичек и принялся потрошить рыбу.
Вдруг он услышал какой-то шум и плеск: это отряхиваясь вышли на берег дикие гуси.
— Смотри но проболтайся, что ты человек, — шепнул Нильсу Мартин и почтительно выступил вперёд, приветствуя стаю.
Теперь можно было хорошенько рассмотреть всю компанию. Надо признаться, что красотой они не блистали, эти дикие гуси. И ростом не вышли, и нарядом не могли похвастаться. Все как на подбор серые, точно пылью покрытые, — хоть бы у кого-нибудь одно белое перышко!
А ходят-то как! На каждом шагу подскакивают, о каждый камень спотыкаются, клювом чуть землю не пашут.
Нильс даже фыркнул. А Мартин от удивления развёл крыльями. Разве так ходят порядочные гуси? Ходить надо медленно, аккуратно припечатывая ступню к земле, голову держать высоко. А эти ковыляют, точно хромые.
Когда все птицы и звери уснули крепким сном, из лесу вышел лис Смирре. Каждую ночь выходил Смирре на охоту, и плохо было тому, кто неосторожно засыпал, не успев забраться на высокое дерево или спрятаться в глубокой норе Мягкими, неслышными шагами подошёл лис Смирре к озеру. Он давно уже выследил стаю диких гусей и заранее облизывался, думая о вкусной гусятине. Но старая Акка Кнебекайзе хорошо знала все его повадки — потому она и выбрала для ночёвки льдину на самой середине озера.
Широкая чёрная полоса воды отделяла Смирре от диких гусей.
Смирре стоял на берегу и от злости щёлкал зубами.
И вдруг он заметил, что ветер медленно-медленно подгоняет льдину к берегу.
— Ты не лис, а ворона! Карр! Карр! Карр!— кричал Нильс.
Смирре задрал голову. Из-за толстого корявого сучка выглядывал Нильс и показывал ему язык.
— Всё равно от меня не уйдёшь!— сказал Смирре и уселся под деревом.
Так прошла вся ночь. Высоко на дереве, прислонившись к сучку, сидел Нильс. Он надеялся, что лис в конце концов проголодается как следует и пойдёт искать себе другую добычу. А внизу под деревом неподвижно сидел Смирре: он рассчитывал, что Нильс всё-таки заснёт и свалится ему прямо в пасть.
Небо посветлело, потом порозовело. Взошло солнце. А они всё так и сидели: Нильс на дереве, лис под деревом.
С озера донёсся крик диких гусей, и Нильс увидел, как вся стая поднялась со льдины и полетела над лесом. Он крикнул им, замахал руками, но гуси пролетели над самой его головой и скрылись за верхушками сосен. Вместе с ними улетел его единственный товарищ белый гусь Мартин.
Нильс почувствовал себя таким несчастным и одиноким, что чуть не заплакал.
Он посмотрел вниз. Под деревом по-прежнему сидел лис Смирре, задрав острую морду, и ехидно ухмыльнулся.
— Эй, ты!— крикнул ему Смирре.— Видно, твои друзья не очень-то о тебе беспокоятся. Слезай-ка ты лучше вниз! У меня для дорогого дружка хорошее местечко приготовлено, тёпленькое, уютное! — и он погладил себя лапой по брюху.
И вдруг где-то совсем близко захлопали крылья. Среди густых веток медленно и осторожно, боясь поломать широкие крылья, летел серый гусь. Как будто не видя опасности, он летел прямо на Смирре.
Смирре замер. Он весь съёжился и приготовился к прыжку. Гусь летел так низко, что, казалось, крылья его вот-вот заденут землю.
Точно отпущенная пружина, Смирре подскочил кверху. Он чуть было не схватил гуся за крыло. Но гусь увернулся из-под самого его носа и бесшумно, как тень, пронёсся к озеру.
Не успел Смирре опомниться, а из чащи леса уже вылетел второй гусь. Он летел так же низко и так же медленно,
Смирре изловчился и прямо взвился вверх. Уж теперь-то глупая птица не уйдёт от него!.. Но удар пришёлся по воздуху, и гусь как ни в чём не бывало скрылся за деревьями.
Через минуту показался третий гусь. Он летел вкривь и вкось, как будто у него было перебито крыло. . Чтобы не промахнуться снова, Смирре подпустил его совсем близко — вот сейчас гусь налетит на него и заденет крыльями.
Прыжок — и Смирре уже коснулся гуся. Но тот шарахнулся в сторону, и острые когти лиса только проскрипели по гладким серым перьям.
Потом из чащи вылетел четвёртый гусь, пятый, шестой… Смирре метался от одного к другому. Глаза у него покраснели, язык свесился набок, рыжая шерсть сбилась клочьями, От злости и от голода он ничего уже не видел, он бросался на солнечные пятна, на свою собственную тень и впопыхах погнался даже за бабочкой.
Тем временем белый гусь Мартин подлетел к Нильсу и, бережно сняв его с ветки, понёс к озеру.
Там, на большой льдине, уже собралась вся стая.
Увидев Нильса, дикие гуси радостно загоготали и захлопали крыльями. А старая Акка Кнебекайзе выступила вперёд и сказала:
— Ты первый человек, от которого мы видели добро, и стая позволяет тебе остаться с нами.
Пять дней летел уже Нильс с дикими гусями. В общем, птичья жизнь была ему по душе: уроков учить не надо, гусей пасти не надо, хворост таскать не надо. Летишь себе и летишь! Синему небу конца-края нет, воздух лёгкий, прохладный, будто в чистой воде в нём купаешься. А земля внизу вся как на ладони. Только и дела — гляди по сторонам. Всё само так и бежит тебе навстречу — и горы, и реки, и города, и деревни. Надоест смотреть вниз, можно смотреть вверх. Это тоже интересно. Облака точно взапуски гонятся за стаей: то догонят её, то отстанут, а то вдруг собьются в кучу и снова разбегутся, как барашки по полю. Не заметишь, как и день пройдёт,
А настанет ночь, Нильсу и тут мало забот: всегда готова для него тёплая пуховая постель под крылом у Мартина.
Только вот беда—есть нечего. Дикие гуси вылавливали для Нильса самые лучшие водоросли и самых больших головастиков, но Нильс никак не решался отведать такое угощение.
По ночам ему снилось, что он один съедает полный чугунок горячей рассыпчатой картошки, потом целую миску киселя и запивает всё тёплым парным молоком.
Да всё это только во сне! А чуть проснёшься, опять есть хочется.
Случалось, что ему везло, и в лесу, под сухими листьями, он находил прошлогодние орешки. Правда, сам он не мог их разбить. Он нёс их Мартину, закладывал ему в клюв, и Мартин раскалывал твёрдую скорлупу лучше всяких щипцов. Дома Нильс почти так же колол грецкие орехи. Только закладывал он их не в гусиный клюв, а в дверную щель.
Но орехов было очень мало.
Чтобы найти хоть один орешек, Нильсу приходилось целый час бродить по лесу, пробираясь сквозь жёсткую, прошлогоднюю траву, увязая в сыпучей хвое, спотыкаясь о хворостинки.
На каждом шагу его подстерегала опасность.
Однажды, когда, вооружившись корявым сучком, он разгребал кучу сухих листьев, на него вдруг напали муравьи. Целые полчища огромных пучеглазых муравьев окружили его со всех сторон. Они кусали его, обжигали своим ядом, карабкались на него, залезали за шиворот и в рукава.
Нильс отряхивался, отбивался от них руками, топтал ногами, но пока он справлялся с одним врагом, на него набрасывалось десять новых.
Когда он прибежал к болоту, на котором расположилась стая, гуси даже не сразу узнали его — весь он, от макушки до пяток, был облеплен чёрными муравьями.
— Стой и не шевелись!— закричал ему Мартин и стал быстро-быстро склёвывать одного муравья за другим.
Целую ночь после этого Мартин, как нянька, ухаживал за Нильсом.
От муравьиных укусов лицо, руки и ноги у Нильса стали красные, как свёкла, и покрылись огромными волдырями. Глаза затекли. Тело ныло и горело, точно после ожога.
Мартин собрал большую кучу сухой травы, чтобы Нильсу было помягче лежать, а потом обложил его мокрыми липкими листьями, чтобы его не мучил жар.
Как только листья подсыхали, Мартин осторожно снимал их клювом, окунал в болотную воду и снова прикладывал к больным местам.
К утру Нильсу стало полегче, ему даже удалось повернуться на другой бок.
— Кажется, я уже здоров,— сказал Нильс, тяжело охая. — Какое там здоров! — проворчал Мартин.— Ни носа, ни глаз совсем не видно, всё распухло. Ты бы сам не поверил, что это ты, если б увидел себя. За один час так растолстел, будто тебя год чистым ячменём откармливали.
Кряхтя и охая, Нильс высвободил из-под мокрых листьев одну руку и распухшими, негнущимися, как чурбашки, пальцами стал ощупывать своё лицо.
И верно, лицо было, как надутый футбольный мяч. Нильс с трудом нашёл кончик носа, затерявшийся между вздувшимися щеками, почесал ухо, которое выросло, как лопух, и торчало где-то в стороне, а вовсе не там, где ему полагается; хотел протереть глаза, но никак не мог до них добраться.
— Может, надо почаще менять листья?— робко спросил он Мартина.— Как ты думаешь? А? Может, тогда скорее пройдёт?
— Да куда же чаще!— сказал Мартин.—Я и так всё время взад-вперёд бегаю. И надо ж тебе было в муравейник залезть!
— Да разве я знал, что там муравейник? Я не знал! Я орешки искал!
— Ну ладно, не вертись,— сказал Мартин и шлёпнул ему на лицо большой мокрый лист.— Полежи спокойно, а я сейчас приду.
И Мартин куда-то ушёл. Нильс только слышал, как зачмокала и захлюпала под его лапами болотная вода. Потом чмоканье стало тише и, наконец, затихло совсем.
Через несколько минут в болоте снова зачмокало и зачавкало, сперва чуть слышно, где-то вдалеке, а потом всё громче, всё ближе и ближе.
Но теперь шлёпали по болоту уже четыре лапы.
«С кем это он идёт?»— подумал Нильс и завертел головой, пытаясь сбросить компресс, закрывавший всё его лицо.
— Пожалуйста, не вертись!— раздался над ним строгий голос Мартина.— Что за беспокойный больной — ни на минуту одного нельзя оставить!
— А ну-ка, дай я посмотрю, что с ним такое,— проговорил другой гусиный голос, и кто-то приподнял лист с лица Нильса.
Сквозь щёлочки глаз Нильс увидел Акку Кнебекайзе.
Она долго с удивлением рассматривала Нильса, потом покачала головой и сказала:
— Вот уж никогда не думала, что от муравьев такая беда может приключиться! На гусей-то они, конечно, нападать не смеют — знают, что гусь их не боится, сразу целую сотню уложит. Ну, а тебя увидали и обрадовались.
— Когда я был большим,— обиженно сказал Нильс, я с ними справлялся лучше всякого гуся,— И он вздохнул. Я тогда никого не боялся.
— Ты и теперь никого не должен бояться,— сказала Акка.— Но быть настороже должен всегда. Не забывай, что теперь у тебя много новых врагов. Победить их может только тот, кто находчив и осторожен. Будь всегда наготове. В лесу берегись лисицы и куницы. На берегу озера помни о выдре. В ореховой роще избегай кобчика. Ночью прячься от совы, днём не попадайся на глаза орлу и ястребу. Если ты идёшь по густой траве, прислушивайся, не шуршит ли змея. Если с тобой заговорит сорока, не доверяй ей сорока всегда обманет.
— Ну, тогда мне всё равно пропадать,— сказал Нильс. — Разве уследишь за всеми сразу? От одного спрячешься, а другой тебя как раз и схватит.
— Конечно, одному тебе со всеми не справиться, сказала Акка.— Но в лесу и в поле живут не только наши враги, у нас есть и друзья. Если в небе покажется орёл тебя предупредит зяблик; если на дереве прячется куница тебе скажет белка; о том, что крадётся лиса, пролопочет заяц; о том, что ползёт змея, прострекочет кузнечик.
— Чего ж они все молчали, когда я в муравьиную кучу лез?— недоверчиво проворчал Нильс.
— Ну, надо и самому голову на плечах иметь, ответила Акка.— А теперь вот что я тебе скажу: мы проживём здесь три дня. Болото тут хорошее, водорослей сколько душе угодно, а путь нам предстоит долгий. Вот я и решила — пусть стая отдохнёт да подкормится. А Мартин тем временем тебя полечит. На рассвете четвёртого дня мы вылетаем.
Акка слегка кивнула головой и неторопливо зашлёпала по болоту.
Это были трудные дни для Мартина. Нужно было и лечить Нильса, и кормить его. Сменив компресс из мокрых листьев и поправив подстилку, Мартин бежал в ближний лесок на поиски орехов.
Два раза он возвращался ни с чем.
— Да ты, наверное, не умеешь искать!— ворчал Нильс.— Надо хорошенько разгребать листья. Орешки всегда на самой земле лежат.
— Я и так уж рою-рою — скоро клюв затуплю. В спешке то на камень наткнёшься, то за корень зацепишься… Тебя-то ведь надолго одного не оставишь!.. А лес не так уж близко. Не успеешь добежать, сразу назад надо.
— А ты зачем пешком бегаешь? Ты бы летал.
— А ведь верно!— обрадовался Мартин.— Как это я сам не догадался! Вот что значит старая привычка!
На третий раз Мартин прилетел совсем скоро, вид у него был очень довольный. Он спустился прямо около Нильса и, не говоря ни слова, во всю ширь разинул клюв. И оттуда один за другим выкатилось шесть ровных, крупных, крепких орехов. Таких красивых орехов Нильс никогда ещё не находил. Те, что он подбирал на земле, всегда были уже подгнившие, почерневшие от сырости.
— Где это ты нашёл такие орешки?— воскликнул Нильс.
— Прямо точно из лавки.
— Ну, хоть и не из лавки,— важно сказал Мартин,— а вроде того.
Он подхватил самый крупный орешек и сдавил его клювом. Скорлупа звонко хрустнула, и на ладонь Нильса упало свежее золотистое ядрышко,
— Эти орехи дала мне из своих запасов белка Сирле,— гордо сказал Мартин.—Я познакомился с ней в лесу. Она сидела на сосне перед дуплом и щёлкала орешки для своих бельчат, А я мимо летел. Белка так удивилась, когда увидала меня, что даже выронила орешек. «Вот,— думаю,— удача! Вот повезло!»— Приметил я, куда орешек упал, и скорее вниз. А белка за мною тоже вниз. С ветки на ветку перепрыгивает и ловко так — точно по воздуху летает. Я думал, ей орешек жалко — белки ведь народ хозяйственный. Да нет, вижу, просто её любопытство разобрало: кто я, да откуда, да отчего у меня крылья белые? Ну, мы и разговорились. Она меня даже к себе пригласила на бельчат посмотреть. Мне хоть и трудновато среди веток летать, да неловко было отказаться. Посмотрел. А потом она меня орехами угостила и на прощанье вон ещё сколько дала едва в клюве поместились. Я даже поблагодарить её не мог — боялся орехи растерять.
— Вот это нехорошо, невежливо,— сказал Нильс, запихивая орешек в рот.— Придётся мне самому её поблагодарить.
На другое утро Нильс проснулся чуть свет. Мартин ещё спал, спрятав, по гусиному обычаю, голову под крыло.
Нильс легонько пошевелил ногами, руками, повертел головой. Ничего, совсем не больно.
Тогда он осторожно, чтобы не разбудить Мартина, выполз из-под вороха листьев и побежал к болоту. Он выискал кочку посуше и покрепче, взобрался на неё и, став на четвереньки, заглянул в неподвижную чёрную воду.
Лучшего зеркала и не надо было! Из блестящей болотной жижи на него глядело его собственное лицо. И всё было на месте: нос как нос, щёки как щёки, только правое ухо чуть-чуть больше левого.
Нильс поболтал пальцем в воде, и сразу его лицо в зеркале перекосилось, скривилось, раздулось.
«Вот, наверное, я такой и был!»— подумал Нильс.
Он подождал, пока вода успокоится, и снова наклонился над болотом. Всё в порядке! Лицо как лицо.
Нильс встал, отряхнул мох с коленок и зашагал к лесу.
Он решил непременно разыскать белку Сирле.
Во-первых, надо поблагодарить её за вчерашние орешки, а во-вторых, попросить ещё орехов — про запас. И бельчат заодно хорошо бы посмотреть…
Пока Нильс добрался до опушки, небо уже совсем посветлело.
«Надо скорее идти,— заторопился Нильс.— Хорошо бы вернуться, пока Мартин ещё не проснулся! Вот он меня похвалит, когда узнает, что я уже и в лесу побывал, и с белкой познакомился, и орехов полные карманы принёс!»
Но всё получилось не так, как думал Нильс.
С самого начала ему не повезло.
Мартин говорил, что белка живёт на сосне. Но сосен в лесу очень много. Поди-ка угадай, на какой она живёт! Не лезть же, в самом деле, на каждую сосну!
«Надо спросить кого-нибудь»,— подумал Нильс, пробираясь по лесу.
Он старательно обходил каждый пень, чтобы снова как-нибудь не попасть в муравьиную засаду, прислушивался к каждому шороху и, чуть что, хватался за свой ножичек, готовясь отразить нападение змеи.
Он шёл так осторожно, так часто оглядывался, что даже не заметил, как наткнулся на ежа.
Ёж принял его прямо в штыки, выставив ему навстречу сотни своих иголок.
Нильс попятился назад и, отступив на почтительное расстояние, вежливо сказал:
— Мне нужно у вас кое-что разузнать. Но ваш воинственный вид не располагает к мирной беседе. Нельзя ли вас попросить хотя бы на время убрать ваши колючки?
— Нельзя!— буркнул ёж и плотным колючим шаром прокатился мимо Нильса.
— Ну, нельзя, так нельзя,— сказал Нильс.— Найду кого-нибудь посговорчивей.
И только он двинулся дальше, как откуда-то сверху на него посыпался настоящий мусорный град: кусочки сухой коры, хворостинки, шишки. Одна шишка просвистела у самого его носа, другая ударила по макушке. Нильс почесал голову, стряхнул мусор и с опаской поглядел вверх.
Прямо над его головой на широколапой ели сидела остроносая длиннохвостая сорока и старательно сбивала клювом чёрную шишку. Пока Нильс разглядывал сороку и придумывал, как бы с ней заговорить, сорока справилась со своей работой, и шишка стукнула Нильса по лбу.
— Чудно! Прекрасно! Чудно! Прекрасно! Прямо в цель. Прямо в цель!— затараторила сорока и шумно захлопала крыльями, прыгая по ветке.
— По-моему, вы не очень хорошую цель выбрали,— сердито сказал Нильс, потирая лоб.
— Чем же плохая цель? Очень хорошая цель. Попадание без промаха. Постойте минутку здесь, я ещё вон с той ветки попробую,— и сорока вспорхнула на ветку повыше.— Кстати, как вас зовут? Чтобы я знала, в кого целюсь!— крикнула она сверху.
— Зовут-то меня Нильсом. Только, право, вам не стоит трудиться. Я и так знаю, что вы попадёте. Лучше скажите мне, где тут живёт белка Сирле. Мне очень она нужна.
— Белка Сирле? Вам нужна белка Сирле? О, мы с ней старые друзья! Я с удовольствием вас провожу до самой её сосны. Это недалеко. Идите за мной следом. Куда я — туда и вы. Куда я туда и вы. Прямо к ней и придёте.
С этими словами она перепорхнула на клён, с клёна перелетела на ель, потом на осину, потом опять на клён, потом снова на ель…
Нильс метался за ней взад и вперёд, не отрывая глаз от длинного вертлявого хвоста, мелькавшего среди веток. Он спотыкался и падал, опять вскакивал и снова бежал за сорочьим хвостом.
Лес становился всё гуще, всё темнее, а сорока всё перепрыгивала с ветки на ветку, с дерева на дерево.
Потом взвилась в воздухе и закружилась над Нильсом.
Ждите меня здесь до завтра!— прокричала сорока и скрылась в лесной чаще.
Целый час выбирался Нильс из лесу.
Когда он вышел на опушку, солнце уже стояло высоко в небе.
Усталый и голодный, Нильс присел на корявый корень.
«Вот уж посмеётся надо мной Мартин, когда узнает, как меня сорока одурачила!.. И что я ей сделал? Правда, один раз я разорил сорочье гнездо, но ведь это было в прошлом году и не здесь, а в Вестменхёге. Ей-то откуда знать! А ежа совсем никогда не трогал — ни здесь, ни в Вестменхёге, а он и разговаривать со мной не захотел».
Нильс тяжело вздохнул и с досадой стал носком башмачка ковырять землю.
И вдруг под ногами у него что-то хрустнуло. Нильс наклонился.
На земле лежала ореховая скорлупка. Вот ещё одна. И ещё, и ещё.
«Откуда это здесь столько ореховой скорлупы?— удивился Нильс.— Уж не на этой ли самой сосне живёт белка Сирле?»
Нильс вскочил и медленно обошёл дерево, всматриваясь в густые зелёные ветки. Никого не было видно. Тогда Нильс набрал побольше воздуху и закричал как можно громче:
— Не здесь ли живёт белка Сирле?
Никто не ответил.
Нильс сложил ладони трубкой, приставил ко рту и опять закричал:
— Госпожа Сирле! Госпожа Сирле! Ответьте, пожалуйста, если вы здесь!
Он замолчал и опять прислушался. Сперва всё было по-прежнему тихо, а потом сверху до него донёсся тоненький, едва слышный писк.
— Говорите, пожалуйста, погромче!— опять закричал Нильс и замер, прислушиваясь к ответу.
И снова до него донёсся только жалобный писк. Но на этот раз писк шёл откуда-то из кустов, росших у самых корней сосны.
Нильс подскочил к кусту и притаился. Нет, ничего не слышно — ни шороха, ни звука.
А над головой опять кто-то запищал, теперь уже совсем громко.
«Полезу-ка, посмотрю, что там такое»,— подумал Нильс и, цепляясь за выступы коры, стал карабкаться на сосну.
Карабкался он долго. На каждой ветке останавливался, чтобы отдышаться, и снова лез вверх. И чем выше он забирался, тем громче и ближе раздавался навстречу ему тревожный писк.
Наконец Нильс увидел большое дупло.
Из чёрной дыры, как из окна, высовывались четыре маленьких бельчонка,
Они вертели во все стороны острыми мордочками, толкались, налезали друг на друга, путаясь длинными голыми хвостами. И всё время, ни на минуту не умолкая, они пищали в четыре рта, на один голос.
Увидев Нильса, бельчата от удивления замолкли на секунду, а потом, как будто набравшись новых сил, запищали ещё пронзительней.
— А ну-ка, прекратите эту музыку и расскажите толком, что у вас случилось,— скомандовал Нильс.
Но в ответ ему раздался такой отчаянный писк, что у Нильса в ушах зазвенело,
— Тирле упал! Тирле пропал! Мы тоже упадём! Мы тоже пропадём! — верещали бельчата.— Мама! Мама! Иди сюда. Мы есть хотим!
Нильс даже зажал уши, чтобы не оглохнуть.
— Да не галдите вы! Пусть один говорит. Кто там у вас упал?
— Тирле упал! Тирле!
— Он влез на спину Дирле, а Пирле толкнул Дирле и Тирле упал.
— Постойте-ка, я что-то ничего не пойму: пирле-дирле, дирле-пирле! Позовите-ка мне белку Сирле, это ваша мама, что ли?
— Ну да, это наша мама! Только её нет, она ушла, а Тирле упал. Его змея укусит, ястреб заклюёт, куница съест. Мама! Мама! Иди сюда!
— Ну, вот что,— сказал Нильс,— забирайтесь-ка поглубже в дупло, пока вас и вправду куница не съела, и сидите смирно. А я полезу вниз, поищу там вашего Мирле — или как его там зовут!
— Тирле! Тирле!
— Его зовут Тирле!
— Ну Тирле, так Тирле,— сказал Нильс и осторожно стал спускаться.
Нильс искал бедного Тирле недолго. Он прямо двинулся к кустам, откуда раньше слышался писк.
— Тирле! Тирле! Где ты?— кричал он, раздвигая кусты. Из глубины кустарника в ответ ему кто-то тихонько пискнул.
— Ага, вот ты где!— сказал Нильс и смело полез вперёд, ломая по дороге сухие стебли и сучки.
В самой гуще кустарника он увидел серый комочек шерсти с реденьким, как метёлочка, хвостиком. Это был Тирле. Он сидел на тоненькой веточке, вцепившись в неё всеми четырьмя лапками, и так дрожал со страху, что ветка раскачивалась под ним, точно от сильного ветра.
Нильс выждал, пока кончик ветки наклонится к нему, и, ухватившись за него обеими руками, как на канате, подтянул Тирле к себе.
— Перебирайся ко мне на плечи,— скомандовал Нильс.
— Я боюсь! Я упаду!— пропищал Тирле.
— Да ты уже упал, больше падать некуда! Лезь скорее!
Тирле осторожно оторвал от ветки одну лапу и вцепился в плечо Нильса. Потом он вцепился в него второй лапой, и наконец, весь, вместе с трясущимся хвостом, перебрался на спину к Нильсу,
— Держись покрепче! И когтями не очень-то впивайся,— сказал Нильс и, сгибаясь под тяжёлой ношей, медленно побрёл в обратный путь.
— Ну и здоровенный же ты!— вздохнул Нильс, выбравшись из чащи кустарника.
Он осторожно спустил Тирле на землю и в раздумье стал рассматривать сосну, как будто прикидывая, сможет ли он дотащить Тирле до беличьего дупла.
— А, моё почтение, господин Нильс! Как поживаете? Давно не виделись!— затрещал над ним знакомый скрипучий голос.
Это была длиннохвостая сорока, с которой Нильс познакомился нынче утром.
— Не хотите ли; я провожу вас к белке Сирле? Я знаю самую короткую дорогу.
Нильс ничего не ответил ей. Он снова взвалил на спину Тирле и двинулся к сосне. Но не успел он сделать и трёх шагов, как сорока пронзительно закричала, затрещала, захлопала крыльями.
— Разбой среди бела дня! У белки Сирле похитили бельчонка! Разбой среди бела дня! Несчастная мать! Несчастная мать!
— Никто меня не похищал — я сам упал!— пискнул Тирле. Но сорока и слушать ничего не хотела.
— Несчастная мать! Несчастная мать!— тараторила она как заведённая.
А потом сорвалась с ветки и стремительно полетела в глубь леса, выкрикивая на лету всё одно и то же:
— Разбой среди бела дня! У белки Сирле украли бельчонка! У белки Сирле украли бельчонка!
— Вот пустомеля!— сказал Нильс и полез на сосну.
Нильс уже был на полпути, как вдруг услышал какой-то глухой раскатистый шум.
Шум приближался, становился всё громче, и скоро весь воздух наполнился птичьим криком и хлопаньем тысячи крыльев.
Со всех сторон к сосне слетались встревоженные птицы, а между ними взад и вперед сновала длиннохвостая сорока и громче всех кричала:
— Где этот злодей Нильс? Ищите его! Ловите его! Держите его!
— Ой, я боюсь!— прошептал Тирле.— Они тебя заклюют, а я опять упаду!
— Ничего не будет, они нас даже не увидят,— храбро сказал Нильс, а сам подумал: «А ведь и верно — заклюют!»
Но всё обошлось благополучно.
Под прикрытием веток Нильс с Тирле на спине добрался наконец до беличьего гнезда.
На краю дупла сидела белка Сирле и рыжим пушистым хвостом вытирала слёзы.
А над ней кружилась сорока и без умолку трещала:
— Несчастная мать! Несчастная мать!
— Получайте вашего сына,— тяжело пыхтя сказал Нильс и, точно куль муки, сбросил Тирле в отверстие дупла.
Увидев Нильса, сорока замолчала на минуту, а потом решительно тряхнула хвостом и застрекотала ещё громче:
— Счастливая мать! Счастливая мать! Бельчонок спасён! Храбрый Нильс спас бельчонка! Да здравствует Нильс!
А счастливая мать схватила Тирле и, обняв всеми четырьмя лапами, нежно гладила его пушистым хвостом и тихонько посвистывала от радости,
И вдруг ома повернулась к сороке.
— Постой-ка,— сказала она,—кто же это говорил, что Нильс украл Тирле?
— Никто не говорил! Никто не говорил! — протрещала сорока и на всякий случай отлетела подальше.
— Да здравствует Нильс! Бельчонок спасён! Счастливая мать обнимает своё дитя! — кричала она, перелетая с дерева на дерево.
— Ну, понесла на своём хвосте последние новости!— сказала белка и бросила ей вслед старую шишку.
Только к концу дня Нильс вернулся домой — то есть не домой, конечно, а к болоту, где отдыхали гуси.
Он принёс полные карманы орехов и сухих ягод и два прутика, сверху донизу унизанных сушёными грибами.
Всё это подарила ему на прощание белка Сирле.
Она проводила Нильса до самого крайнего дерева на опушке леса и долго ещё махала ему вслед золотистым хвостом. Она бы и хотела проводить его дальше, да не могла: по земле белке ходить так же трудно, как человеку по деревьям.
А лесные птицы проводили Нильса до самого болота. Они кружились над его головой и на все голоса распевали в его честь звонкие песни. Длиннохвостая сорока старалась больше всех. Она кидалась во все стороны и пронзительным голосом выкрикивала:
— Да здравствует Нильс! Да здравствует храбрый Нильс!
С той поры, как лис Смирре так неудачно напал на стаю Акки Кнебекайзе, счастье покинуло его. Каждую ночь голодный выходил он на охоту и каждое утро голодный возвращался к себе в нору. Лес как будто вымер весь — точно никогда не жили в нём зайцы, никогда не водились белки, не вили гнёзд птицы. Даже простой жук, на которого Смирре раньше и не посмотрел бы, казался ему теперь лакомой добычей. Но тот, точно в насмешку, ускользал из-под самого носа Смирре и бесследно пропадал в земле.
Отощавший и злой бродил Смирре по лесам, переходя с места на место. Наконец он прямо взвыл с голоду. Невмоготу стало терпеть!
Оглядевшись по сторонам — не подсматривает ли кто-нибудь за ним — он схватил большую шишку и стал быстро украдкой выгрызать из неё сухие зёрнышки.
— Ах, как интересно! Ах, как интересно! Смотрите все! Смотрите! Лис Смирре ест только листики и шишки!— застрекотал кто-то над его головой.— Зайцы могут спокойно танцевать на лужайке! Птицы могут не прятать больше свои яйца! Смирре никого не тронет! Смирре ест только листики и шишки!
Смирре так и заскрипел зубами от досады. Он, наверное, покраснел бы со злости и стыда, если бы и без того не был весь красно-рыжий — от кончика ушей до кончика хвоста.
Смирре отшвырнул шишку и поднял голову:
— А, это ты, длиннохвостая! Вовремя же ты мне подвернулась! Я как раз хорошенько наточил себе зубы сосновой шишкой.
— Зря старался, дорогой куманёк! Мои перья не по твоим зубам!— крикнула сорока и, чтобы подразнить Смирре, спрыгнула на ветку пониже.
Но это было очень неосторожно с её стороны. И сорока сразу же в этом убедилась. Не успела она вильнуть хвостом, как Смирре подпрыгнул и сгрёб её передними лапами. Сорока рванулась, забила крыльями, да не тут-то было: Смирре крепко держал её за хвост.
— Потише, потише, вы оторвёте мне хвост!— кричала сорока.
— Я тебе не то что хвост, я тебе голову сейчас оторву!— прошипел Смирре и щёлкнул зубами.
— Это очень жестоко с вашей стороны. Я всегда считала, что мы с вами самые лучшие друзья,— трещала сорока, извиваясь в лапах Смирре.— Я вот и сейчас хотела сообщить вам чрезвычайно важные новости.
— Ну, какие ещё там новости? Выкладывай скорей. А то я тебя вместе со всеми твоими новостями проглочу.
— Дело в том,— начала сорока,— что сюда, на Большое болото, недавно прилетела стая Акки Кнебекайзе…
— Что же ты, пустомеля, до сих пор молчала! залаял Смирре.— Где стая? Говори!
— Я с величайшей радостью сообщу вам об этом, если вы немножко отпустите мой хвост,— вкрадчиво сказала сорока.
— И так скажешь!— буркнул Смирре и в подтверждение своих слов хорошенько тряхнул её.
— Скажу, конечно, скажу,— залебезила сорока.— Но могу ли я хоть надеяться, что вы потом отпустите меня?
— Там посмотрим. Говори, где они.
— Они полетели к реке Роннебю. Я нарочно подслушала их разговор и поспешила к вам навстречу, чтобы успеть вовремя вас предупредить. Неужели же в благодарность за мою дружбу вы теперь съедите меня?
— Была б ты жирнее, так я бы не посмотрел на дружбу сказал Смирре.— Да уж очень ты тоща — один хвост да язык болтливый. Ну, ладно, проваливай! Только если ты зря языком наболтала — берегись! С неба тебя достану. Вот тебе моё лисье слово.
И, тряхнув сороку ещё разок на прощанье, лис пустился в путь.
К вечеру Смирре догнал диких гусей. С высокого, обрывистого берега он увидел далеко внизу узенькую песчаную отмель и на ней всю стаю Акки Кнебекайзе. Эту стаю нетрудно было узнать: ярко-белые крылья Мартина выдавали её даже издали, даже в темноте.
«Ну, сегодня будет мне угощение,— подумал Смирре.— Вот только спущусь, и тогда уж им несдобровать!»
Но спуститься было негде. Голые каменистые скалы отвесной стеной падали вниз. Не за что зацепиться, некуда поставить лапу.
«Ну и хитра же эта гусыня!— подумал Смирре. Точно она заранее знала, что я к ней в гости собираюсь».
Он бегал взад и вперёд по краю обрыва, высматривая хоть какой-нибудь кустик, за который можно ухватиться, хоть какой-нибудь выступ, на котором можно удержаться. Нигде ничего. Ему бы уйти, поискать ужин попроще, а он всё ходил вокруг да около, не в силах оторвать глаз от гусиной стаи,
И вдруг Смирре навострил уши. В двух шагах от него кто-то осторожно крался по дереву. Не поворачивая головы, Смирре скосил глаза.
Маленькая юркая куница, извиваясь всем телом, скользила по гладкому стволу прямо вниз головой. В зубах она держала полузадушенного зяблика.
«Вот бы мне так лазить!— с завистью подумал Смирре.— Тогда бы эти бродяги не спали сейчас на песочке… Но всё равно я не дам им спать»,
Смирре вскочил и подбежал к дереву.
Увидев его, куница разом повернулась вверх головой и в один миг взбежала чуть ли не на самую вершину.
— Куда ты? Постой! Я только хотел пожелать тебе приятного аппетита,— приветливо сказал Смирре.— Правда, меня немного удивляет, что такой умелый охотник, как ты, довольствуется такой жалкой добычей… Но, впрочем, у каждого свой вкус.
Куница ничего не ответила. Она торопливо и жадно догрызала несчастного зяблика.
— Всё-таки не могу тебя понять,— не унимался Смирре, а у самого даже в животе заурчало.— В двух шагах от неё целая стая диких гусей — бери любого на выбор!— а она с каким-то зябликом возится.
Куница поспешно проглотила последнюю косточку и спустилась пониже.
— Чего же ты сам их не ешь? Врёшь, наверное, рыжий мошенник!
— Если не веришь, посмотри сама. А я и так сыт. Куница соскользнула с дерева и, подбежав к обрыву, заглянула вниз.
— А ведь и верно — гуси!— сказала она и проворно стала спускаться по обрыву.
Смирре следил за каждым её движением.
«Хоть мне и не достанется ничего, — злорадно думал он, — зато я отомщу этим бродягам за все свои обиды».
А куница спускалась всё ниже и ниже. Она цеплялась за каждый самый маленький выступ, то повисала на одной лапе, то на другой, а если уж совсем не за что было уцепиться, змеёй скользила по расщелинам.
Скоро Смирре потерял её из виду. Но то, чего он не мог увидеть, он мог услышать. Затаив дыхание он ждал предсмертного гусиного крика.
Но вдруг до него донёсся лёгкий всплеск воды, и сейчас же, точно в ответ, шумно захлопали крылья, и он увидел, как стая стремительно поднялась в воздух.
Смирре успел пересчитать гусей. Их было по-прежнему четырнадцать.
— Ушли! Опять ушли! — прохрипел Смирре. — Эта дура куница только спугнула их… Ну, уж с ней-то я рассчитаюсь, — и он защёлкал зубами. — Пусть только покажется!
Но когда куница показалась, Смирре и смотреть на неё не захотел — такой у неё был жалкий вид.
Вода потоками стекала с её длинной шерсти; отяжелевший, намокший хвост волочился по земле; она часто дышала, то и дело потирая голову передними лапами.
— Медведь ты косолапый, а не куница!— презрительно сказал Смирре. — Всё дело испортила.
— Да разве я виновата?— жалобно заговорила куница. Я уже совсем рядом была, я уж и гуся себе наметила самого большого, жирного, белого… Да вдруг другой гусь как стукнет меня камнем по голове! Я так в воду и бултыхнулась… Подумать только — гусь, а камнями дерётся! Вот бы ни за что не поверила, если бы кто другой сказал.
— Да ты и себе не верь, — сказал Смирре. — Не гусь это. Это всё он, мальчишка проклятый!
— Какой мальчишка? Там одни только гуси…
Но Смирре уже не слушал её. Он мчался вдогонку за стаей.
Медленно и устало сонные гуси летели над рекой. Река извивалась, пенилась, бурлила. Скалы сжимали её с двух сторон, преграждали ей путь завалами и наконец совсем загнали под землю. Но она и под землёй пробила себе дорогу и, вырвавшись наружу, кипящим водопадом ринулась вниз, заливая ущелье. Она взметала столбы водяной пыли и яростно билась о каменные глыбы, громоздившиеся на её пути, как будто хотела выместить на них всю свою злобу.
Вот на эти-то камни и спустились гуси, чтобы под защитой водяной стены доспать остаток ночи.
Вот здесь-то снова и увидел их Смирре, гнавшийся за ними по пятам.
Но что толку видеть! Этим сыт не будешь. Никогда ещё гуси не были так близко от него. Всего каких-нибудь пять шагов разделяли их. Но эти пять шагов стоили пяти миль.
Дрожа от нетерпения и злости, Смирре смотрел на гусей, мирно спавших среди бушующего потока.
— Здорово, приятель! Ты как в наши края попал? вдруг окликнул его кто-то прямо из воды,
Смирре даже вздрогнул от неожиданности. Он вытаращил глаза, силясь разглядеть, кто это с ним говорит. Но никого не было видно.
«Уж не мальчишка ли это?» — подумал он.
И вдруг круглый гладкий камень у его ног зашевелился, приподнялся над водой и хрипло заговорил:
— Ты что же это, приятель, оглох, ослеп? Стоишь, как пень, и глаза таращишь.
— А, это ты, мокрая выдра!— обрадовался Смирре.— Уж если кто-нибудь из нас оглох и ослеп, так это ты, а не я. Не видишь, что у тебя под самым носом делается.
— А что?— спросила выдра.
— Поверни свою морду вон к тому большому камню, тогда увидишь.
Выдра быстро повернулась всем телом и, не говоря ни слова, нырнула в воду.
Она поплыла прямо к камням, на которых спали гуси. Смирре с завистью смотрел, как ловко правит она своим толстым, сильным хвостом, как быстро перебирает лапами в клокочущей воде.
Правда, на этот раз даже выдре пришлось трудно. То и дело её отбрасывало назад, швыряло о камни, заливало водой.
Но вот она уже у цели. Вот она уже вползает на большой камень.
«Ну, хватай же, хватай скорей!»— думал Смирре и от нетерпения переступал с ноги на ногу.
В это время выдра пронзительно взвизгнула, перекувырнулась и шлёпнулась прямо в воду.
Стремительный поток сразу подхватил её, закружил, завертел и, словно слепого котёнка, понёс вперёд.
А гуси в ту же минуту поднялись высоко в воздух и полетели прочь.
— Нет, сегодня вы у меня спать не будете,— пригрозил Смирре и снова бросился за стаей.
Он бежал, не щадя своих ног, натыкаясь на камни, проваливаясь в ямы. Он не видел ничего, кроме четырнадцати гусей, летевших над его головой.
И вдруг с разбегу он наскочил на что-то мягкое, скользкое, мокрое.
Смирре не удержался и упал.
— Эй, эй, полегче, приятель!— проговорил кто-то под ним.— Так и раздавить недолго.
— Тьфу, да это опять ты, старая растяпа!— огрызнулся Смирре.— Тебе бы только в болоте сидеть — головастиков ловить… А ещё выдра называется!
— Да, разговаривать-то легко, а я вот чуть без лапы не осталась,— заскулила выдра.— И ведь совсем уже рядом с ними была… Уже за крыло одного голубчика схватила… Да вдруг точно колючка острая мне в лапу вонзилась… Вот посмотри сам, как изуродовало,— и она подняла свою раненую лапу.
И верно, перепонка между пальцами была изрезана и висела кровавыми клочьями.
— Опять его проделки, сказал Смирре и, перешагнув через мокрую выдру, побежал дальше.
Ночь уже подходила к концу, когда измученные гуси увидели вдалеке одинокую скалу.
Она высоко торчала среди других скал, как поднятый палец великана.
Это было надёжное убежище от всех врагов, и, собрав последние силы, гуси полетели к скале.
А Смирре, тоже собрав последние силы, побежал за ними.
Но по земле путь длинней, чем по воздуху.
Когда Смирре подбежал к подножию скалы, гуси уже спали на её вершине.
Опытным взглядом бывалого охотника Смирре оглядел скалу.
«Не стоит и пробовать, только ноги переломаешь!— подумал он.— Зато поразвлечь их можно».
Он сел на задние лапы, задрал кверху морду и начал: он лаял, выл, скулил, он скрипел зубами, щёлкал языком, бил хвостом о землю. А эхо трижды повторяло за ним каждый звук, так что воздух кругом дрожал и гудел от лисьего концерта.
Смирре недаром старался. Гуси проснулись, зашевелились, тревожно загоготали. Но резкий голос Акки Кнебе-кайзе остановил их:
— Опасности нет! Спите спокойно.
И, когда гуси утихли, а Смирре замолчал на минуту,
чтобы перевести дух, Акка подошла к самому краю утёса и сказала:
— Это ты шумишь, Смирре?
— Да, я,— ответил Смирре.— Не хотите ли вы нанять меня в сторожа? Тогда вас ни одна куница, ни одна выдра не потревожит. А то, боюсь, вы не очень-то выспались сегодня.
— Так это ты подослал к нам куницу и выдру?— спросила Акка.
— Не стану скромничать — я,— сказал Смирре.— Я хотел отблагодарить вас за развлечение, которое вы мне доставили в лесу на берегу озера. Только каждый развлекается как умеет: вы по-гусиному, а я по-лисьи. Впрочем, я готов помириться с вами. Если ты, Акка, бросишь мне мальчишку, которого вы с собой таскаете, я оставлю вас в покое. Вот тебе моё честное лисье слово.
— Нет,— сказала Акка,— мальчика ты не получишь. Вот тебе моё честное гусиное слово.
— Ну что ж! Тогда пеняйте на себя, — сказал Смирре,— Пока меня носят ноги, вам не будет ни отдыха, ни покоя. Это так же верно, как то, что меня зовут Смирре!
Лис Смирре был не из тех, кто забывает обиды. Он поклялся, что отомстит Нильсу и его крылатым товарищам, и был верен своей клятве.
Куда бы ни летела стая, Смирре, как тень, бежал за ней по земле. Где бы ни спустилась, — Смирре был уже тут как тут. Никогда ещё старой Акке Кнебекайзе не было так трудно выбрать место для ночёвки. То и дело она сворачивала с пути, чтобы отыскать какой-нибудь островок среди озера или глухое болото, куда бы Смирре не мог добраться.
Да и самому Смирре приходилось не сладко. Он и не рад был, что связался с этими гусями. Он не ел и не спал, бока у него ввалились, а рыжий пушистый хвост, которым
он всегда так гордился, стал похож на жалкую мочалку. Но он не сдавался.
Приметив остров, где однажды заночевали гуси, Смир-ре отправился за подмогой к своим старым друзьям — воронам.
Это была настоящая разбойничья шайка. Жили вороны на горе, которая так и называлась Разбойничьей горой. Утром они разлетались во все стороны в поисках добычи, а вечером слетались и хвастались друг перед другом своими подвигами: один перебил все яйца в совином гнезде, другой выклевал зайчонку глаз, третий украл в деревне оловянную ложку.
Когда Смирре подошёл к Разбойничьей горе, вся шайка была в сборе: вороны громко каркали и сплошной чёрной тучей кружились над большим глиняным горшком.
Горшок был плотно закрыт деревянной крышкой, и сам атаман шайки, старый ворон Фумле-Друмле, стоял над горшком и долбил крышку клювом.
— Добрый вечер, приятель,— сказал Смирре.— Над чем ты так трудишься?
— Добрый вечер, кум,— мрачно каркнул Фумле-Друмле и ещё сильнее замолотил клювом по крышке.— Видишь, какую штуку мои молодцы притащили. Хотел бы я знать, что там внутри!.. Да вот крышку проклятую никак не открыть.
Смирре подошёл к кувшину, свалил его лапой набок и осторожно стал катать по земле. В кувшине что-то бренчало и звенело.
— Эге, да там серебряные монеты!— сказал лис. — Славная находка!
От жадности у Фумле-Друмле загорелись глаза — ведь давно известно, что вороны готовы всё на свете отдать за блестящую монету, за начищенную пуговицу или даже за простой осколок стекла.
— Ты говоришь, тут серебряные монеты?— прокаркал Фумле-Друмле и снова задолбил клювом по крышке.
— Пожалей свой клюв, — сказал Смирре. — Всё равно тебе с этим делом не справиться. Но, если хочешь, я скажу тебе, кто мог бы открыть этот кувшин.
— Говор-ри! Говор-ри! Говор-ри!— закаркали со всех сторон вороны.
— Есть тут один мальчишка,— сказал Смирре,— он со старой Аккой путешествует. Ну уж это и мастер — золотые руки!
— Где он? Где он? Где он?— опять закричали вороны.
— Я могу показать вам дорогу, но за это вы должны выдать его мне. У меня с ним кое-какие счёты.
— Бер-ри его! Бер-ри его! Бер-ри! Нам не жалко, — каркнул Фумле-Друмле.— Только спер-рва пусть кр-рышку откр-роет!
Под утро Нильс проснулся, потому что ему очень хотелось есть. Он порылся в карманах, для верности даже вывернул их наизнанку, но ничего не нашёл. Как ни экономил он, а ягод и орехов, которые подарила ему белка Сирле, хватило ненадолго. Последнюю ягодку он съел вчера днём.
Теперь надо было самому о себе позаботиться.
Нильс долго бродил по острову, пока, наконец, не наткнулся на кустик молодого, только что пробившегося щавеля. Он сорвал один листок и принялся высасывать из стебелька прохладный кисловатый сок. Высосав всё до последней капельки, он потянулся за вторым листком. Но вдруг что-то острое ударило его в затылок, чьи-то цепкие когти впились в ворот его рубахи, и Нильс почувствовал, что он поднимается в воздух.
На одном дереве Нильс увидел лесного голубя и голубку. Голубь надулся, распушил перья и громко, переливчато ворковал. Голубка, склонив голову набок, слушала его и от удовольствия покачивалась из стороны в сторону.
— Ты самая красивая, самая красивая, самая красивая! Нет птицы красивее тебя! Ни у кого нет таких перышек, как у тебя! Никто не поёт так хорошо, как ты!— ворковал голубь.
— Не верь ему! Не верь! Не верь!— прокричал сверху Нильс.
Голубка так удивилась, что даже перестала раскачиваться, а у голубя от возмущения забулькало в горле.
— Кто, кто, кто… кто смеет так говорить?— забормотал он, оглядываясь по сторонам.
— Вороний пленник!— крикнул Нильс. — Скажите Акке…
Но сейчас же он увидел перед самым своим носом острый клюв и злые глаза Фум-ле-Друмле и нырнул с головой в рубашку.
Когда он снова приподнял голову, старый лес был уже позади.
Они летели над молоденькой берёзовой рощицей. Почки на ветках уже начали лопаться, и деревья стояли, точно в зелёном пуху.
Весёлый дрозд кружился над берёзками и без умолку щебетал:
— Ах, как хорошо! Ах, как хорошо! Ах, как хорошо!..
— Ну, это кому как! Кому хорошо, а кому и не очень! — крикнул Нильс.
Дрозд высоко задрал голову и с удивлением прокричал:
— Кто это тут недоволен?
— Вороний пленник! Вороний пленник! — крикнул Нильс.
На этот раз спрятаться от ворона ему не удалось. Фумле-Друмле налетел на него и твёрдым, острым клювом стукнул прямо в лоб.
Удар был такой сильный, что Нильс, как маятник, закачался из стороны в сторону и рубашка его угрожающе затрещала.
Другого такой удар надолго отучил бы перечить воронам, но Нильса не так-то легко было запугать.
Пролетая над деревней, он увидел высокий скворечник, примостившийся на чахлой груше. На жёрдочке около скворечника сидели скворец и скворчиха и весело пели:
— У нас четыре яичка! У нас четыре хорошеньких яичка! У нас будет четыре умных, красивых птенчика!
— Их утащат вороны, так как меня!— закричал Нильс, пролетая над ними.
— Кто это кричит? Кого утащили вороны?— засуетились скворец и скворчиха и на всякий случай спрятались в своём домике.
— Меня утащили! Меня, Нильса Хольгерсона. Скажите это Акке Кнебекайзе!— прокричал несчастный вороний пленник и весь съёжился, готовясь к расплате за свою смелость.Но вороны точно не слышали его. Изо всех сил заработали они крыльями, торопясь к горе, торчавшей среди голого поля за деревней.
Ещё издали Нильс увидел какую-то тёмную тучу, повисшую над горой, Точно вихрем её кружило на одном месте, то взметая вверх, то прибивая к земле.
Прямо в эту живую тучу врезались Фумле-Друмле и его спутник, тащивший в своих когтях Нильса,
— Скор-рей! Скор-рей! Скор-рей!— закаркали со всех сторон вороны, и вся стая ещё быстрей закружилась в воздухе.
Нильс растерянно смотрел по сторонам.
«Зачем они меня сюда притащили? Что им от меня нужно?»
Но Фумле-Друмле не дал ему долго размышлять. Он клюнул его в голову и, подтолкнув к горшку, прокаркал:
— Видишь этот горшок? Он полон серебра. Ты должен открыть его. Если не откроешь — глаза тебе выклюем, откроешь — на все четыре стороны отпустим.
Фумле-Друмле хитро подмигнул своим молодцам, и все они дружно закаркали:
— С почётом проводим!— Проводника ему дадим!— Да ещё какого! Рыжего, пушистого! Тут из-за большого камня высунулась острая морда Смирре. Высунулась и сразу спряталась.
«Ага, вот чьи это проделки,— подумал Нильс.— Ловко придумано! Теперь открывай не открывай — один конец… Ну, да ещё посмотрим, кто кого одолеет».
Нильс подошёл к горшку, с важным видом постучал по стенкам, по крышке, а потом подозвал Фумле-Друмле и тихо сказал ему:
— Слушай, горшок открыть мне, конечно ничего не стоит. Только, по-моему, зря вы хлопочете: всё равно серебра вам не видать.
— Как это не видать?— возмутился Фумле-Друмле.
— А очень просто. Вы вот связались с лисом Смирре, а он только и ждёт, как бы вашим серебром поживиться. Чуть я открою горшок, он сразу на серебро и бросится — вам ни одной монетки не оставит.
Фумле-Друмле сверкнул глазами.
— Ах вот оно что!— сказал ворон.— Хитёр лис, да и я не прост. Нет, старого атамана ему не провести. Иди, открывай горшок. А уж я его проучу,
Нильс вытащил свой ножичек и стал медленно, поглядывая по сторонам, ковырять крышку.
А Фумле-Друмле тем временем подлетел к Смирре.
— Знаешь что, дружище,— сказал он лису,— пожалуй, ты сплоховал. Чего это ты раньше времени высунул свою морду? Только напугал мальчишку. Видишь, он теперь от страха едва жив. Ты бы убрался куда-нибудь подальше… А уж когда он откроет горшок, я тебе сразу дам знать: три раза каркну.
Лис недовольно заворчал, но делать было нечего — сам виноват. Он отбежал немного в сторону и спрятался за кустом.
— Дальше, дальше иди!— каркнул ворон. Он подождал, пока лис совсем сбежал с горы, и тогда только вернулся к Нильсу.
— Ну, теперь живо за дело!— сказал Фумле-Друмле.
Но открыть горшок было не так-то просто. Деревянная крышка крепко-накрепко сидела в горлышке. Нильс вдоль и поперёк исцарапал её своим маленьким ножичком, да всё без толку — крышка не поддавалась ни взад, ни вперёд.
А тут ещё вороны над головой каркают:
— Скор-рей! Скор-рей! Скор-рей! Откр-рывай! Откр рывай! Откр-рывай!
И наскакивают на него, налетают, бьют крыльями — прямо шевельнуться не дают.
— А ну, рр-р-разойдись!— крикнул вдруг Фумле-Друмле.
Вороны злобно закаркали, но не посмели ослушаться своего атамана и отступили от горшка.
Нильс с облегчением вздохнул и стал осматриваться кругом: нет ли поблизости чего-нибудь покрепче да побольше, чем его ножичек?
И вдруг он увидел плоскую, острую, дочиста обглоданную кость.
Нильс подобрал её, потом выковырял из земли камень и принялся за дело. Он уселся верхом на край горшка, наставил кость, как долото, между крышкой и горлышком и стал бить по ней камнем. Он бил до тех пор, пока не вогнал кость под крышку почти наполовину. Тогда Нильс обеими руками ухватился за конец, торчавший снаружи, и повис на нём вместо груза. Он весь натужился, напряг мускулы и даже поджал ноги к животу, чтобы стать потяжелее.
И вот крышка заскрипела, затрещала и вдруг вылетела из горлышка, как ядро из жерла пушки. А Нильс в тот же самый миг кубарем покатился по земле.
— Ур-ра! Ур-ра! Ур-ра!— закричали вороны и бросились к горшку.
Они хватали монетки, клевали их, катали по земле, потом высоко подбрасывали и снова ловили.
Монетки сверкали, искрились и звенели в воздухе. Настоящий серебряный дождь падал на землю. А вороны, как ошалелые, без умолку каркали и кружились на одном месте.
Фумле-Друмле не отставал от них.
Наконец, он вспомнил о Нильсе и подлетел к нему.
В клюве у него была зажата блестящая новенькая монетка. Он бросил её прямо в руки Нильсу и прокаркал:
— Бери свою долю и — в путь! Старый Фумле-Друмле никогда своему слову не изменяет. Ты помог мне уберечь от Смирре серебро, а я помогу тебе уберечь от него голову. Только до вашего острова лететь очень уж далеко. Я спущу тебя около деревни, а то мои молодцы без меня всё серебро растащат, мне ничего не оставят.
Он подождал, пока Нильс засунул монетку в карман, и даже подтолкнул её клювом, чтобы она не выпала. Потом сгрёб когтями Нильса за шиворот и поднялся в воздух.
— А лису это будет хороший урок. Пусть навсегда запомнит, что никому ещё не удавалось перехитрить старого атамана.
«Ну, кое-кому удалось!» — подумал Нильс.
Лис Смирре ждал-ждал условного знака и, не дождавшись, решил пойти посмотреть, что делается на горе.
Вороны уже расхватали всё серебро. На земле валялся пустой горшок, а рядом деревянная крышка. Фумле-Друмле и Нильса нигде не было.
Лис схватил за хвост первого попавшегося ворона и так стал его трепать, что пух и перья полетели во все стороны.
— Говори, куда девали мальчишку! Где ваш мошенник-атаман?
— А вон они, видишь? — ответил ворон и показал на чёрную точку, видневшуюся вдалеке.
Лис понял, что его обманули.
— Счастье твоё, что мне сейчас некогда,— прошипел Смирре,— а то рассчитался бы я с тобой за вашего атамана.
И он побежал вдогонку за беглецами.
Ещё издали Смирре увидел, как ворон спустился около деревни, а потом снова поднялся, но уже один.
Смирре выждал, пока он отлетит подальше, и бросился рыскать по деревне. Теперь уж дело верное — мальчишке от него не уйти!
Смирре крался от забора к забору, от двора к двору, обнюхивая землю, заглядывая в каждый закоулок.
Он обежал одну улицу и только свернул в другую, как нос к носу столкнулся с Нильсом.
От неожиданности Смирре даже отскочил назад, а Нильс бросился в сторону и юркнул под изгородь в чей-то чужой двор.
Посреди двора стояла собачья будка. Недолго раздумывая, Нильс шмыгнул в будку и забился в самый дальний угол.
А в будке сидела на цепи огромная сторожевая собака. Она не очень обрадовалась незваному гостю. Тем более, что гость этот второпях опрокинул её плошку и вылил на соломенную подстилку всю воду.
Собака привстала, ощерилась и зарычала на Нильса.
— Не гони меня,— стал упрашивать её Нильс,— а то меня съест лис Смирре! Наверное, он уже тут, около будки…
— Как, опять этот вор здесь? — прорычала собака и открыла уже пасть, чтобы залиться лаем.
— Пожалуйста, не лай!— зашептал Нильс.— Ты только спугнёшь его. Лучше давай так сделаем: я расстегну твой ошейник, ты его и схватишь.
— Ну что ж, это можно,— сказала собака и подставила Нильсу шею: она рада была случаю немножко погулять на свободе,
Нильсу порядком пришлось повозиться с ошейником, но всё-таки он расстегнул его, и собака, весело потряхивая головой, выглянула из будки.
Лис уже сидел неподалёку и нюхал воздух.
— Убирайся-ка подобру-поздорову,— зарычала на него собака,— а то попробуешь, острые ли у меня зубы!
— Ничего ты со мной не сделаешь,— сказал лис.— Всей твоей прыти только на пять шагов и хватает.
— Сегодня, может, и на шесть хватит,— проворчала собака и огромным прыжком подскочила к лису.
Одним ударом она сбила его с ног, придавила лапами к земле, а потом вцепилась в его шею зубами и поволокла к будке.
На пороге уже стоял Нильс с ошейником в руках.
— Здорово, кум! А я вот тебе подарочек приготовил, — весело сказал Нильс, позвякивая цепью. — Ну-ка, примерим! Пожалуй, шея у тебя тонковата для этого ожерелья. Ну, да не горюй; мы тебе хорошенький поясок приладим.
Он просунул ошейник одним концом под брюхо Смирре и щёлкнул замком.
— Ну и пояс! Вот так пояс!— приговаривал Нильс, прыгая вокруг рыжего Смирре.
Смирре лязгал зубами, извивался, выл, но ничего не помогало — ошейник крепко-накрепко перетянул ему брюхо.
— Ну, будь здоров! — весело крикнул ему Нильс и побежал к воротам.
Смирре рванулся за ним, но не тут-то было: всей его прыти хватало теперь ровно на пять шагов.
А Нильс, помахав лису на прощанье рукой, пошёл своей дорогой.
Дойдя до конца деревни, Нильс остановился. Куда же теперь идти?
И вдруг он услышал над самой головой гусиный крик — Мы здесь! Мы здесь! Где ты? Где ты?
— Я тут!— закричал Нильс и высоко подпрыгнул, чтобы гуси могли разглядеть его в густой траве.
И в самом деле, Мартин сразу его увидел. Он спустился на землю и стал перед Нильсом, как верный конь. Нильс ласково похлопал его по шее.
— Вот уж не думал, что вы так скоро меня найдёте!— сказал он.
— Мы бы и не нашли,— ответил Мартин,— если бы голубь дорогу не показал, да дрозд не помог, да скворец не надоумил.
— Ну, значит, не зря я им кричал,— сказал Нильс. Ведь меня вороны за каждое слово клювами долбили… Едва жив остался, — и Нильс потёр свои шишки и синяки. — А знаешь, кто воронов подговорил? — спросил Нильс. Лис Смирре! Всё его проделки!
— Ах он рыжий разбойник!— воскликнул Мартин. Прямо житья от него нет! Ну, что нам с ним делать? Как от него избавиться?
— Теперь уже ничего не надо делать,— важно сказал Нильс.— Я сам всё сделал. Я его на цепь посадил. Он сейчас сидит, как дворовый пёс, и только зубами щёлкает. Мартин от радости даже захлопал крыльями.
— Смирре сидит на цепи! Вот это ловко! Ну и молодец же ты, Нильс! Ну и молодец! Летим скорее, надо порадовать Акку Кнебекайзе.
Нильс вскочил на Мартина, и они полетели к стае.
— Смирре сидит на цепи! Нильс посадил Смирре на цепь! — кричал ещё издали Мартин.
И по всей стае, от одного гуся к другому, пронеслась неожиданная весть:
— Нильс посадил Смирре на цепь! Смирре сидит на цепи! Смирре сидит на цепи!
Гуси вырывались из строя и беспорядочно летели навстречу Нильсу, обгоняя друг друга и радостно выкрикивая:
— Лис Смирре сидит на цепи!
— Нильс посадил лиса Смирре на цепь! Они кружились над Нильсом, и от их весёлого крика прозрачный весенний воздух звенел и дрожал.
И сама старая Акка Кнебекайзе кружилась и кричала вместе со всеми, забыв о своих преклонных годах, не думая о том, что она вожак стаи.
Но, когда первая радость улеглась, Акка стала наводить порядок,
— Держать строй!— закричала она строгим голосом. Гуси сразу вытянулись в две ровные линии, а старая
Акка заняла своё место впереди стаи.
— Лететь к Глимингенскому замку!— скомандовала Акка.
— Лететь к Глимингенскому замку!— повторили все гуси И Нильс тоже закричал в самое ухо Мартину:
— Лететь к Глимингенскому замку!
Путь к Глимингенскому замку лежал вдоль берега моря. О море Нильс слышал только от школьного учителя, а видел море только на карте. Там оно было голубого цвета, где поглубже— темнее, где помельче — светлее. Белыми извилистыми дорожками на нём начерчены тёплые и холодные течения, а чёрными точками — пути кораблей.
Но настоящее море было вовсе не похоже на то, которое нарисовано на карте.
Начать с того, что оно было совсем не голубое. Даже невозможно было сказать, какого оно цвета: не то серое, не то зелёное, в глубоких заливах синее, а у прибрежных скал совсем белое от пены. И ни минуты оно не оставалось в покое — то как будто приподнималось, то оседало, то наползало на берег, то откатывалось назад.
Где уж тут рассмотреть тёплые и холодные течения! Наверное, волны давно уже спутали их и смешали вместе,
Зато берег можно было рассмотреть, как ни на одной карте не увидишь. Тысячи заливов исчертили его, избороздили, изрезали так, что сверху весь берег казался разрисованным какими-то затейливыми узорами.
А если прищуриться немножко— можно и целые картины разглядеть.
Вон у берега разлеглось страшное чудовище: язык у него высунут, глаз на самом лбу, шея поросла косматой гривой. Нильсу стало страшно. А что, если чудовище поднимется и станет на дыбы? Пожалуй, до самого неба дотянется. Не сдобровать тогда стае…
Но Нильс вовремя открыл глаза— и чудовища как не бывало. Сразу стало видно, что язык — это не язык, а узкий длинный мыс, и глаз — это не глаз, а маленький остров, а грива — просто-напросто густой ельник, покрывающий гребень горы.
Нильс вертелся во все стороны, боясь что-нибудь пропустить.
Под конец он сел совсем на голову Мартину. Уж на что Мартин был терпелив, а на этот раз не выдержал.
Он и сам никогда не видел моря, даже не слышал о нём, и вот теперь, когда ему, домашнему гусю, выпало такое счастье, он должен любоваться деревянными башмачками Нильса.
— Лезь на своё место!— прикрикнул он на Нильса. — Дай и другим посмотреть.
Это было вполне справедливое требование, и Нильс, правда нехотя, но всё-таки сполз на Мартинову спину.
Так они летели целый день.
До Глимингенского замка было совсем уже недалеко — два-три часа пути, и стая будет у цели.
Но оказалось, что цель не так уж близка.
Новая опасность подстерегала гусей.
Началось всё с того, что подул лёгкий ветер…
Нильсу и в голову не могло прийти, что такой тёплый, приятный ветерок несёт с собой беду.
А старой Акке этот ветер сразу не понравился. Она с тревогой посматривала то на небо, то на море и всё время подгоняла гусей.
— Скорей! Летите скорей! Не отставайте! — кричала она, то и дело оглядываясь по сторонам.
А вода внизу вдруг почернела. С каждой минутой ветер становился всё сильней и сильней.
Он налетал на гусей внезапными, резкими толчками, точно хотел разорвать и разметать во все стороны их ровный треугольник.
— За мной!— скомандовала Акка.
Она во всю ширь распластала крылья и стремительно повела стаю вниз.
Но ветер не дал им спуститься. Яростный вихрь, гнавший перед собой облака пыли, щебень, морскую пену, стаи маленьких птичек, подхватил гусей, закружил их, завертел и понёс в открытое море.
Это была страшная буря. Волны с рёвом наскакивали друг на друга, как будто между ними шёл спор, кто всех выше взметнётся, кто сильнее всех вспенит гребень, кто загрохочет громче всех.
Небо почернело и нависло над самой водой. Низкие тёмные тучи носились над морем, сталкиваясь и набегая друг на друга, так же, как и волны внизу.
Трижды пытались гуси повернуть к берегу, и трижды напористый ветер поворачивал их назад к морю.
Тогда Акка решила спуститься на воду. Она боялась, что ветер унесёт их в чужие дальние страны, откуда даже ей не найти дороги в Лапландию. А волны были не так страшны, как ветер. Крепко прижав крылья к бокам, чтобы вода не пробралась под перья, гуси качались на волнах, точно поплавки.
Им было вовсе не так уж плохо.
Зато Нильс продрог и промок до нитки.
Холодные волны тяжело перекатывались через него, силясь оторвать от Мартина. Но Нильс крепко, обеими руками, вцепился в Мартинову шею. Ему было и страшно и весело, когда они скатывались с крутых волн, а потом
разом взлетали на пенистый гребень. Вверх-вниз! Вверх-вниз! Вверх-вниз!
Береговые птицы, занесённые ветром в открытое море, с завистью смотрели, как легко гуси пляшут на волнах.
— Счастливые!— кричали они.— Волны спасут вас!.. Ах, если бы и мы умели плавать!
Но волны были ненадёжным убежищем. От долгой качки на волнах гусей стало клонить ко сну. То один гусь, то другой засовывал клюв под крыло. Правда, мудрая Акка никому не давала спать.
— Проснитесь!— кричала она.— Проснитесь! Кто заснёт отобьётся от стаи, кто отобьётся от стаи — погибнет.
Услышав голос Акки, гуси встряхивались, но через минуту сон снова одолевал их.
Скоро даже сама Акка Кнебекайзе не в силах была побороть дремоту, и всё реже и реже раздавался над водой её голос,
И вдруг из волны совсем рядом с Аккой выглянуло что-то большое, круглое, тёмное.
— Тюлени! Тюлени! Тюлени! — пронзительно закричала Акка и взлетела, шумно хлопая крыльями.
Сонные гуси, разбуженные её криком, нехотя поднялись над водой, а того, кто заснул слишком крепко, Акка будила ударом клюва. Медлить было нельзя: тюлени приближались. Они уже высунули из воды жадные круглые морды, готовясь к нападению. Ещё минута — и многие гуси сложили бы здесь свои головы.
И снова стая в воздухе. Снова ветер закружил её и понёс всё дальше от берега, в открытое бушующее море…
Так гуси боролись с бурей много часов.
Когда усталые крылья больше не держали их в воздухе, они садились на воду, Но отдых был недолгим — волны быстро укачивали гусей, усыпляли, а чуть только гуси закрывали глаза и прятали головы под крылья, тюлени окружали их со всех сторон,
И снова гуси поднимались в воздух, снова их подхватывал и нёс ветер.
К вечеру стая совсем выбилась из сил. В бушующей тьме гуси едва видели друг друга, сквозь рёв моря и свист ветра едва слышали слабый крик, которым сзывала их старая Акка.
Ещё немного, и они, как подстреленные, упали бы в воду.
Но тут, сквозь вой и грохот бури, раздался радостный крик Акки Кнебекайзе:
— Остров! Остров! Впереди остров!
И силы сразу вернулись, крылья сразу окрепли.
Совсем близко из тёмных клокочущих волн выступали чёрные голые скалы. Старая Акка разглядела среди них пещеру и под её каменные своды привела свою стаю.
Не выбирая места, гуси повалились на землю и тотчас заснули мёртвым сном. И Нильс тоже заснул мёртвым сном прямо на шее у Мартина, не успев даже залезть к нему под крыло.
Нильсу снился удивительный сон. Как будто бы он дома, лежит в своей кровати, по самый подбородок, укрытый одеялом. А рядом на стуле сидит кот и лапой раскачивает его кровать.
— Брысь! Пошёл вон! — кричит Нильс.
Кот убегает, а вместо него из-за шкафа тихо выходит другой кот. Огромный, чёрный, усы, как у тюленя, лапы, как у ворона, хвост, как у лисицы. И за ним идут ещё три таких же кота. Они расходятся по всем углам комнаты, садятся на задние лапы и дуют, дуют, дуют на Нильса
Кровать Нильса носится из угла в угол. Её болтает и швыряет во все стороны — от стены к стене, от пола до потолка.
Из последних сил Нильс цепляется за спинку кровати. Но руки не слушаются его, пальцы скользят по железным прутьям, и он срывается вниз…
С минуту Нильс лежал неподвижно. Потом открыл глаза, приподнял голову, огляделся, прислушался.
Рядом мирно спали гуси.
Ветер улёгся. Небо очистилось от туч, и большая круглая луна стояла над самым входом в пещеру.
До утра было ещё далеко. Можно, конечно, забраться, под крыло Мартина и немного вздремнуть, но для этого пришлось бы потревожить верного друга, а он так хорошо спал, устроившись между двумя камнями. Должно быть, совсем замучился, бедняга.
Тихонько вздохнув, Нильс выбрался из пещеры.
Чуть только он обогнул выступ скалы, как перед ним открылось море. Оно лежало такое спокойное, точно бури никогда и не бывало.
Чтобы как-нибудь скоротать время до утра, Нильс набрал на берегу полную пригоршню плоских камешков, залез на корягу, валявшуюся у самой воды, и стал бросать камешки в море. Да не просто бросать, а так, чтобы они мячиком прыгали по лунной дорожке.
— Три… пять… семь… десять,— считал Нильс каждый удар камешка о воду.— Хорошо бы до самой луны добросить! Только вот камня подходящего нет. Нужен совсем-совсем плоский.
И вдруг Нильс вспомнил: монетка! Ведь у него есть воронья монетка! Это будет получше самого плоского камня.
Нильс вытащил из кармана монетку, повертел её в пальцах, занёс руку назад, выставил ногу вперёд и скомандовал сам себе:
— Раз… два…
Но сказать «три» он не успел: нога скользнула по мокрой коряге, и Нильс растянулся на земле. А монетка покатилась по отлогому берегу.
«Только бы в море не скатилась. Пропадёт ведь», — подумал Нильс и кинулся за ней вдогонку.
Но, на счастье, у самой воды монетка закружилась, зашаталась из стороны в сторону и легла на мокрый песок.
Нильс уже протянул к ней руку, но рука так и застыла в воздухе.
Что это? Что случилось?
Море исчезло. Прямо перед Нильсом возвышалась глухая каменная стена.
Нильс задрал голову. Стена была такая высокая, что закрывала чуть ли не полнеба. Верхний край её кончался зубцами, и было видно, как в просветах между ними шагал часовой в блестящем шлеме с копьём в руках.
«Может, я опять сплю?» — подумал Нильс.
Он ущипнул себя за нос — больно. Дёрнул за ухо — тоже больно. Со всего размаха он стукнул по стене кулаком— кулак разбил в кровь, а стена как была, так и осталась.
На всякий случай Нильс решил ещё раз проверить себя: он крепко-крепко зажмурил глаза и быстро открыл их.
Стена по-прежнему стояла перед ним. Самая настоящая стена, сложенная из крупных неотёсанных камней.
Невдалеке между двумя круглыми башнями Нильс увидел ворота. Тяжёлые кованые створки их были наглухо закрыты. Но чуть только Нильс подошёл поближе, ржавые петли заскрежетали, заскрипели, и ворота медленно раскрылись, как будто приглашая Нильса войти.
И Нильс вошёл.
По обеим сторонам сводчатого хода сидели стражники, вооружённые топориками на длинных древках, и играли в кости. Они были так заняты игрой, что даже не заметили, как Нильс проскользнул мимо них.
Сразу за воротами была большая площадь, а от площади во все стороны расходились улицы.
В городе, наверное, был праздник. Повсюду развевались пёстрые флаги, весело горели цветные фонарики. Да и народ на улицах тоже был разодет по-праздничному: мужчины в бархатных кафтанах с меховой опушкой, в шапочках, украшенных перьями; женщины — в расшитых серебром и золотом платьях и в кружевных чепчиках с бантами, торчащими на голове, как бабочки.
Таких богатых нарядов Нильс никогда не видел, разве только на картинках в старой дедовской книге, которую мать давала Нильсу рассматривать только по воскресеньям.
Но странное дело: хотя по всему было видно, что в городе праздник, никто не смеялся, не пел, не шутил. Лица у людей были печальные и встревоженные, и все молча с беспокойством посматривали вверх.
Нильс тоже посмотрел вверх
Высоко над всеми крышами поднималась четырёхугольная башня. В каменную стену её были вделаны часы. Огромным круглым глазом они смотрели вниз, на город.
«Вот хорошо, что тут часы есть!— подумал Нильс. — Погуляю часок и вернусь назад». И он весело зашагал по улицам.
Никто не обращал внимания на Нильса. Он свободно бегал по городу, рассматривал дома, заглядывал во дворы. И отовсюду, куда бы он ни пошёл, он видел башенные часы.
На одной из уличек возле каждого крыльца сидели нарядные женщины и молча пряли золотую пряжу. Время от времени они тяжело вздыхали и посматривали на башенные часы.
«Наверное, устали всю ночь работать»,— подумал Нильс и свернул в другую улицу.
Тут тоже шла работа. По всей улице разносился звон и лязг металла — это оружейных дел мастера ковали кинжалы и мечи.
Изредка они отрывались от работы, чтобы отереть рукавом пот со лба и украдкой взглянуть на часы.
На третьей улице башмачники шили сафьяновые сапоги и туфли с меховой опушкой, на четвёртой — кружевницы плели кружева, на пятой — гранильщики шлифовали блестящие разноцветные камни.
И все работали молча, только изредка поднимая головы, чтобы поглядеть на башенные часы.
Долго бегал Нильс по городу, пока не выбежал на большую просторную улицу.
По обеим сторонам её тянулись лавки. Двери их были широко открыты, полки завалены товаром, но по всему было видно, что торговля шла не очень-то бойко.
Купцы уныло сидели за своими стойками, не обращая внимания на редких покупателей. А те, даже не глядя на разложенные товары, о чём-то тихо спрашивали купцов и, тяжело вздыхая, выходили из, лавки, так ничего и не купив.
«Наверное, приценивались. Да, видно, не по карману товар»,— подумал Нильс.
Перед одной лавкой Нильс остановился и долго стоял как вкопанный.
Это была оружейная лавка.
Целое войско можно было снарядить здесь в поход.
Тут были тяжёлые кованые мечи в золотой и серебряной оправе, и тонкие, как спицы, шпаги; тут были сабли всех образцов — прямые и выгнутые, в ножнах и без ножен; тут были палаши, тесаки, кинжалы — маленькие и большие, с костяными рукоятками, с деревянными, с золотыми и серебряными; тут были тяжёлые щиты, разукрашенные гривастыми львами и семиглавыми драконами. А в глубине лавки, в углу, высился целый лес остроконечных копий, громоздились рыцарские доспехи — латы, кольчуги, шлемы.
И всё это оружие было совсем новенькое, ещё не потемневшее в боях и на турнирах. Оно так и горело, так и сверкало!
Нильс даже заслонил глаза ладонью, чтобы не больно было смотреть.
«А что, если войти?— подумал он.— Может, никто не заметит меня… А если заметит, я скажу, что хочу купить что-нибудь…»
Но Нильс хорошо помнил, как торговцы на ярмарках гоняли мальчишек, которые попусту глазели на товары, щупали их, долго выбирали, торговались, а потом удирали, ничего не купив. Одного мальчишку из их деревни даже поймали и отодрали за уши, чтобы другим было неповадно. Это на простой-то ярмарке! А уж тут и подавно выдерут.
Нильс долго топтался возле лавки — то подойдёт к двери, то отойдёт, то снова подойдёт.
«Что бы такое придумать?— размышлял Нильс.— Ага, знаю! Скажу, что мне нужен меч по моему росту. А такого и не найдётся. Тогда я скажу: «Простите за беспокойство!»— и уйду.
Нильс набрался духу и шмыгнул в лавку.
Около стойки в кресле с высокой резной спинкой сидел бородатый купец и неподвижно смотрел в окно,
Он смотрел на башенные часы. Яркая луна, висевшая в небе точно фонарь, освещала огромный часовой круг и чёрные стрелки, ползущие по нему медленно и неуклонно.
Нильс незаметно проскользнул мимо купца и крадучись пошёл вдоль стены, сверху донизу увешанной оружием.
Глаза у него так и разбегались во все стороны. Он не знал, на что раньше смотреть.
Особенно понравился Нильсу один кинжал. Он был совсем небольшой, пожалуй, всего только вдвое больше Нильса. Ножны кинжала были из чёрного бархата, и по бархату вилась чешуйчатая серебряная змея. Тугими кольцами она обхватывала ножны, а голова змеи с зелёными сверкающими глазами была рукояткой. И висел кинжал не так уж высоко — над самой стойкой.
Нильс искоса взглянул на купца — тот по-прежнему сидел на своём месте и, не отрывая глаз, смотрел на часы. Тогда Нильс расхрабрился. По ящикам, сваленным у стены, он взобрался на стойку, обеими руками схватил змеиную голову и изо всех сил потянул к себе. Он тянул медленно, осторожно. И вот, наконец, голова змеи оторвалась от туловища, и Нильс увидел блестящий, остро отточенный с двух сторон клинок.
Нильс потянул ещё немного. Потом ещё немного. Вот он почти совсем вытащил кинжал. Но тут рука у него дрогнула, и кинжал с глухим звоном упал на пол.
Нильс весь похолодел. Он хотел укрыться за ящиком, но было уже поздно.
Купец оглянулся на стук и, с грохотом отшвырнув кресло, бросился к Нильсу.
Бежать было некуда. Нильс зажал в кармане ножичек и приготовился защищаться.
Но купец вовсе не собирался ловить Нильса. Он смотрел на него добрыми, весёлыми глазами и быстро-быстро говорил на каком-то непонятном языке.
По всему было видно, что он даже рад Нильсу.
Он торопливо срывал со стены мечи, щиты, кинжалы и, низко кланяясь Нильсу, — то ли от услужливости, то ли оттого, что Нильс был очень уж мал,— показывал ему все свои сокровища.
Одним рывком выхватывал он из ножен шпаги и сабли, долго размахивал ими перед самым носом перепуганного Нильса, а потом, припав на правую ногу, делал вдруг стремительный выпад и насквозь протыкал невидимого врага.
Он надевал на себя разные шлемы и, присев перед Нильсом на корточки, во все стороны вертел головой, чтобы Нильс мог рассмотреть хорошенько и узорчатый гребень, и забрало, и пышные перья.
А под конец он даже вырвал из своей бороды волосок и, подбросив его, перерубил в воздухе огромным мечом.
От всех этих упражнений по лавке шёл свист и лязг, а на стенах, на потолке, на прилавке прыгали и плясали лунные зайчики.
В это время из других лавок тоже прибежали купцы. Они тащили с собой всё, что было у них самого лучшего: пёструю парчу, ковры, ожерелья, кубки, связки сапог.
Они сваливали всё это около Нильса и, показывая друг другу на часы, торопливо бежали за новыми товарами,
«Куда это они так торопятся? И почему все смотрят на часы?» — подумал Нильс и сам посмотрел на часы.
С тех пор как он вошёл в город, стрелка уже обежала почти полный круг.
«Пора мне возвращаться,— спохватился Нильс,— а то гуси проснутся, искать меня будут».
Но не так-то легко было уйти от назойливых купцов.
— У меня же денег нет! Понимаете, нет денег, — пытался он объяснить купцам.
Но те ничего не понимали.
Они умоляюще смотрели на Нильса и поднимали почему-то один палец. А хозяин оружейной лавки вытащил из кассы маленькую монетку и тыкал пальцем то на неё, то на груду добра, сваленного около Нильса, точно хотел сказать, что всё это продаётся за одну монетку. За одну маленькую монетку!
«Вот чудаки! — подумал Нильс,— Тут и мешком золота не расплатиться, а они одну только монетку спрашивают… Да ведь у меня есть монетка!— обрадовался Нильс и стал шарить у себя в карманах.— Где же она? Ах ты, досада какая! Ведь она на берегу осталась».
— Подождите минутку!— крикнул Нильс и, юркнув между ворохом материй, ковров и ещё чего-то, пустился бежать по улице, через площадь, за ворота.
Он сразу нашёл свою монетку. Она лежала на прежнем месте, у самой стены. Нильс схватил её и, крепко зажав в кулаке, бросился назад к воротам…
Но ворот уже не было, и стены не было, и города не было. Перед ним по-прежнему лежало спокойное море, и тихие волны едва слышно шуршали о прибрежный песок. Нильс не знал, что и думать.
— Ну, это уж совсем не дело — то есть город, то нет города. Ничего не поймёшь!
И вдруг за спиной его раздался крик:
— Вот он где! Здесь он! Нильс обернулся. Из-за скалы показался Мартин, а за ним вся стая Акки Кнебекайзе. Мартин был очень зол.
— Ты куда же это убежал?— шипел он.— Вот дождёшься, что тебя опять кто-нибудь утащит. Прямо хоть привязывай тебя по ночам… Ну, чего ты здесь не видел?
— Ты лучше спроси, что я здесь видел,— сказал Нильс.
— Ну, а что видел?— буркнул Мартин. — Город видел, с башнями, с красивыми домами. А народу там сколько! И все ходят в бархате да в шелках— один наряднее другого… А лавки какие там богатые! Таких товаров у нас даже на ярмарке новогодней не увидишь. И всё прямо за бесценок идёт. Сказать, так не поверишь. Я вот за одну эту монетку всю лавку чуть не купил—со стойкой и даже с купцом.
И Нильс показал Мартину маленькую серебряную монетку.
— Так что же ты не купил? Не сторговался, что ли?— насмешливо спросил Мартин,
— Какое там не сторговался! От купцов отбою не было, Да я, как назло, монетку обронил. А пока бегал, искал — город точно под воду провалился. Вот досада-то!
Тут Мартин и все гуси не выдержали и разом загоготали.
— Что вы смеётесь?— чуть не заплакал от обиды Нильс.— Я ведь не вру, я в самом деле был в этом городе. Я всё могу рассказать: какие там дома, какие улицы…
Но гуси не слушали его. Они дружно гоготали, раскачиваясь из стороны в сторону.
— Замолчите!— раздался вдруг голос Акки Кнебекайзе.— Мальчик говорит правду.
Гуси с удивлением посмотрели на неё.
— Да, да,— сказала Акка,— мальчик говорит правду. Вы ещё молоды и неопытны, вы не знаете, что когда-то, много-много лет назад, путь в Лапландию лежал через этот остров. И на острове этом был тогда город. Ещё моя прабабка рассказывала моей бабке, а бабка рассказывала мне, а я теперь расскажу вам об этом чудесном городе. Слушайте же меня.
И старая Акка рассказала им вот какую историю.
Давным-давно, может, тысячу лет назад, а может, и две тысячи, остров, на который буря занесла гусей, не был таким пустынным и диким. На берегу его стоял богатый и прекрасный город Винетта.
Во всём мире не было ткачей искуснее, чем в Винетте, никто не умел делать такие красивые кубки и кинжалы, как мастера Винетты, никто не умел плести такие тонкие кружева, как кружевницы из Винетты.
Каждый день одни корабли, нагруженные богатыми товарами, отчаливали от пристани, а другие корабли, нагруженные золотом и серебром, возвращались из далёких плаваний.
Со всеми городами, какие только ни есть на свете, торговали жители Винетты. Их корабли плавали по всем морям и во всех гаванях находили приют и отдых.
Но никогда ни один чужой корабль не бросал якорь в гавани Винетты.
Никто даже не знал, где находится этот город. Никому не открывали жители Винетты дороги к своему острову.
Чем больше богатели они, тем больше боялись за свои богатства. Недаром спокон веку люди говорят: богатому не спится, богатый вора боится. Так и жители Винетты. Плохо спали они по ночам. От зари до зари по городу ходили сторожа с топориками на плечах и с колотушками в руках; на всех дверях висели тяжёлые замки; злые собаки охраняли лавки и склады.
Чужих приезжих людей жители Винетты боялись больше всего. Кто его знает, чужого человека, какие у него мысли! Может, он разбойник, вор? Может, только и высматривает, как проникнуть в заветные кладовые?
И они топили корабли, случайно приближавшиеся к их острову, они убивали чужестранцев, которых буря выбрасывала на их берег. Даже птиц, пролетавших мимо, они подстреливали, чтобы те не разнесли по свету, где находится их город. Много диких гусей сложило здесь свои головы в те недобрые времена.
Скоро море в этих местах стало совсем пустынным и безмолвным: моряки обходили его стороной, голоса птиц никогда уже не раздавались над ним, рыба стаями уходила в другие моря.
Не понравилось это морскому царю. Рассердился он, разбушевался:
— Не позволю им хозяйничать в моём море! Не хотят, чтобы видели их город, так ладно же, никто больше и не увидит его.
И он приказал послушным волнам взять приступом Винетту.
И вот море пошло на город.
Страх и смятение охватили жителей.
Чтобы защититься от моря, они стали строить стену.
Чем выше поднималась вода, тем выше росла стена. Быстро работали жители Винеттыг громоздя камень на камень, но, как ни спешили они, море всё-таки обогнало их, Оно ринулось через край стены, заливая все улицы, дома, площади, и скоро на том месте, где стоял город, торчала только вершина скалистой горы.
Но жители Винетты и под водой работают дни и ночи напролёт. Склады и лавки их по-прежнему ломятся от товаров, только торговать-то теперь им не с кем.
Лишь однажды в столетие ровно на один час этот город всплывает со дна моря. И если какой-нибудь чужестранец в этот час войдёт в Винетту и хоть что-нибудь купит, город получит прощение и останется на земле. Но если стрелка башенных часов опишет полный круг, а покупателя не найдётся, город снова опустится на дно моря и будет стоять там ещё сто лет.
— Так рассказывала мне моя бабка,— закончила свой рассказ Акка,— а вы расскажите своим внукам.
— Но как же они живут там, под водой?— спросил Нильс,
— Если хочешь, ты можешь посмотреть,— сказала Акка.— Садись ко мне на спину.
Нильс взобрался на спину гусыни, и она полетела над морем так низко, что крылья её едва не задевали воду.
Крепко ухватившись за шею Акки, Нильс свесился вниз.
Сквозь прозрачную зеленоватую воду глубоко-глубоко в море он увидел город. Тот самый город, по которому он только что бегал. Вон часовая башня, вон ворота. Стражники по-прежнему ходят по стене с копьями в руках, на улицах по-прежнему толпится народ.
«Холодно им там, наверное, сыро,— подумал Нильс, и ему стало очень жалко жителей Винетты.— Ах, если бы монетка была со мной! Тогда бы и заклятию пришёл конец… Вот бы они обрадовались! Наверное, они теперь и муху побоятся обидеть… Ведь шутка сказать — тысячу лет под водой прожили! Пожалуй, им пришлось ещё хуже, чем мне, —всё-таки птичья жизнь не то, что рыбья».
Буря занесла гусей далеко в сторону. Только на второй день пути увидели они Глимингенский замок.
Со всех сторон он был окружён скалами, стены его были тоже, как скалы — неприступные, поросшие мхом и колючим кустарником, а высокие башни торчали с четырёх сторон, как пики гор.
Не долетев немного до замка, гуси опустились на уступы глубокого ущелья. На самом дне этого ущелья тоненькой, чуть заметной струйкой бежал ручеёк.
А сто лет назад, когда Акка Кнебекайзе первый раз вела стаю на север, этот ручеёк был настоящей бурной рекой.
В замке тогда жили люди, и через ущелье был переброшен узенький мост.
Но замок давно уже пустовал, река высохла, а от моста остались лишь два гнилых бревна.
Не успели гуси устроиться на новом месте, как сразу же к ним явился гость. Это был аист Эрменрих, самый старый жилец Глимингенского замка.
Слегка приплясывая, он подошёл к старой гусыне и, как полагается благовоспитанному аисту, поджал левую ногу к самому животу. При этом он так низко склонил голову, что длинный нос его вонзился в щель между камнями.
— Рада вас видеть, господин Эрменрих,— сказала Акка Кнебекайзе.— Надеюсь, у вас всё благополучно? Как здоровье вашей супруги? Что поделывают ваши почтенные соседки, тётушки совы?
Аист попытался было что-то ответить, но клюв его прочно застрял между камнями, и в ответ раздалось одно только бульканье.
В Глимингенском замке был переполох. Все жильцы побросали свои насиженные места и сбежались на крышу угловой башни — там жил аист Эрменрих со своей супругой.
Гнездо у них в самом деле было отличное. Оно было прочно укреплено на старом колесе от телеги, толстые стенки из прутьев и дёрна были выстланы внутри мягким мхом и пухом, а снаружи, как щетиной, обросли густой травой и кустиками дикого чеснока.
Сейчас гнездо было битком набито жильцами Глимингенского замка. На краю гнезда сидели две почтенные тётушки совы и испуганно хлопали круглыми глазами. Дряхлая одичавшая кошка устроилась на самом дне гнезда, у ног госпожи Эрменрих, и жалобно попискивала, как маленький котёнок. А по стенам гнезда, опрокинувшись вниз головой, висели летучие мыши. Они были очень смущены. Как-никак, а серые крысы приходились им роднёй.
Правда, очень дальней, но всё-таки роднёй. Бедные летучие мыши всё время чувствовали на себе косые взгляды, как будто это они были во всём виноваты. Посреди гнезда стоял аист Эрменрих.
— Надо бежать,— решительно говорил он,— иначе мы все погибнем.
— Ну да, погибнем, все погибнем!— запищала кошка.— Разве у них есть сердце, у этих разбойников? Они непременно отгрызут мне хвост,— и она укоризненно посмотрела на летучих мышей.
— Есть о чём горевать — о каком-то облезлом хвосте! возмутилась старая тётушка сова.— Они способны загрызть даже маленьких птенчиков… Я хорошо знаю это отродье… Все крысы таковы. Да и мыши не лучше,— и она злобно сверкнула глазами.
— Ах, что с нами будет, что с нами будет!— стонала аистиха.
— Идут! Идут!— ухнул вдруг филин Флимнеа. Он всё время сидел на башенном шпиле и, как дозорные, смотрел по сторонам. Все как по команде повернули головы и в ужасе застыли. В это время к гнезду подлетела Акка Кнебекайзе с Нильсом. Но никто даже не взглянул на них. Как зачарованные, все смотрели куда-то вниз, в одну сторону.
«Да что это с ними? Что они там увидели?»— подумал Нильс и приподнялся на спине гусыни.
Внизу, за крепостным валом, тянулась длинная серая дорога.
Дорога как дорога. Но когда Нильс пригляделся, он увидел, что вся дорога движется, шевелится, то становится шире, то уже, то растягивается, то сжимается.
— Да это крысы, серые крысы!— крикнул он.— Скорее летим отсюда!
— Нет, мы останемся здесь,— спокойно сказала Акка Кнебекайзе.— Мы должны спасти Глимингенский замок.
— Да вы, верно, не видите, сколько их? Даже если бы я был настоящим человеком, я и то ничего не смог бы сделать.
— Если бы ты был большим, как настоящий человек, ты ничего не смог бы сделать, а теперь, когда ты маленький, как гном, ты победишь всех серых крыс. Подойди-ка к моему клюву, я должна сказать тебе кое-что на ухо.
Нильс подошёл к ней, и она долго о чём-то шептала ему.
— Вот это ловко!— засмеялся Нильс и хлопнул себя по коленке.—Запляшут же они у нас!
— Молчи, молчи!— зашипела старая гусыня.
Потом она подлетела к филину Флимнеа и о чём-то стала шептаться с ним.
И вдруг филин весело ухнул, сорвался со шпиля и куда-то полетел.
Была уже полночь, когда серые крысы подступили к стенам Глимингенского замка. Трижды они обошли весь замок кругом, отыскивая вход. Но все входы были плотно закрыты— нигде ни одной щели, ни одной лазейки, некуда лапу просунуть, не за что уцепиться.
После долгих поисков крысы нашли, наконец, камень, который чуть-чуть выпирал из стены. Они навалились на него со всех сторон, но камень не поддавался. Тогда крысы стали грызть его зубами, царапать когтями, подкапывать под ним землю.
С разбегу они кидались на камень и повисали на нём всей своей тяжестью.
И вот камень дрогнул, качнулся и с глухим грохотом отвалился от стены,
Когда всё затихло, крысы одна за другой осторожно полезли в чёрное квадратное отверстие. То и дело они останавливались, прислушивались, ожидая со всех сторон нападения.
Нигде ни звука, ни шороха. Замок как будто вымер. Тогда они медленно, обнюхивая каждую ступеньку, полезли вверх по лестнице.
Замок был совсем пуст. В больших покинутых залах целыми горами лежало зерно. Крысы были голодны, запах зерна раздражал их, но они не тронули ни одного зёрнышка.
Может быть, это ловушка? Может быть, враг хочет застигнуть их врасплох? Нет! Они не поддадутся на эту хитрость! Пока весь замок не будет в их власти, нельзя думать ни об отдыхе, ни о еде.
Крысы обшарили все тёмные углы и закоулки, все ходы и переходы.
Нигде никого.
Значит, враг струсил и бежал.
Замок принадлежит им!
Сплошной лавиной крысы ринулись — туда, где кучами лежало зерно.
Они толкали и давили друг друга, царапались, кусались, а потом, с головой зарывшись в сыпучие горы, жадно грызли крупные зёрна.
И вдруг откуда-то издалека до них донёсся тоненький, чистый звук дудочки.
Крысы насторожились. Они подняли морды и замерли.
Но дудочка замолкла, и крысы снова набросились на лакомый корм.
Не успели они разгрызть и по зёрнышку, как дудочка заиграла опять. Сперва она пела чуть слышно, потом всё смелее, всё громче, всё увереннее. И вот, наконец, как будто прорвавшись сквозь толстые стены, по всему замку раскатилась звонкая переливчатая трель.
Одна за другой крысы оставляли зерно и бежали на звук дудочки. Самые упрямые ни за что не хотели уходить жадно и быстро они грызли крупные крепкие зёрна. Но дудочка звала их, она приказывала им покинуть замок, и они не смели ослушаться.
Будто заколдованные, крысы кубарем скатывались по лестницам, перепрыгивали друг через друга, бросались вниз прямо из окон.
Внизу посредине замкового двора стоял маленький человечек и насвистывал на дудочке.
Крысы плотным кольцом окружили его и, подняв острые морды, не отрывали от него глаз.
Двор уже был набит битком, а из замка сбегались всё новые и новые полчища крыс.
Чуть только дудочка замолкала, крысы шевелили усами, оскаливали цасти, щёлкали острыми зубами. Вот сейчас они бросятся на маленького человечка и растерзают его в клочки.
Но дудочка снова играет, и крысы снова не смеют шевельнуться.
Наконец маленький человечек собрал всех крыс и медленно двинулся к воротам.
Крысы послушно пошли за ним.
Ни на минуту не умолкая, человечек насвистывал на своей дудочке и шёл все вперёд и вперёд.
Он обогнул скалы и спустился в долину. Он шёл полями и оврагами, и за ним сплошным потоком тянулись крысы.
Всю ночь шёл человечек и уводил серых крыс всё дальше и дальше от Глимингенского замка.
Уже звёзды потухли, и небо посветлело, когда он подошёл к большому озеру.
У самого берега, как лодка на привязи, покачивалась на волнах серая гусыня.
Не переставая наигрывать на дудочке, маленький человечек прыгнул к ней на спину, и она медленно поплыла к середине озера.
Крысы заметались, забегали вдоль берега, но дудочка еще звонче звенела над озером, еще громче звала их за собой…
Забыв обо всём на свете, крысы ринулись в воду…
Когда вода сомкнулась над головой последней крысы, гусыня со своим седоком поднялась в воздух.
— Ты молодец, Нильс,— сказала старая гусыня.— Ты хорошо справился с делом. Ведь если бы у тебя не хватило сил всё время играть, они бы загрызли тебя.
— Да, это было не легко,— сказал Нильс.— Они так и щёлкали зубами, едва только я переводил дух. И кто бы поверил, что такой маленькой дудочкой можно усмирить целое крысиное войско!— Нильс вытащил дудочку из кармана и стал рассматривать её со всех сторон.
— Эта дудочка волшебная,— сказала гусыня.— Все звери и птицы слушаются её. Коршуны, как цыплята, будут клевать корм из твоих рук, волки, как глупые щенки, будут ласкаться к тебе, чуть только ты заиграешь на этой дудочке.
— А где же вы её взяли?— спросил Нильс.
— Её принёс филин Флимнеа,— сказала гусыня,— а филину дал её лесной гном.
— Лесной гном?— воскликнул Нильс, и ему сразу стало не по себе.
— Ну да, лесной гном,— сказала гусыня.— Что ты так перепугался? Только у него одного и есть такая дудочка. Кроме меня и старого филина Флимнеа, никто про это не знает. Смотри и ты не проговорись никому. Да держи дудочку покрепче, не урони. Ещё до восхода солнца филин Флимнеа должен вернуть её гному. Гном и так не хотел давать дудочку, когда услышал, что она попадёт в твои руки. Уж филин Флимнеа уговаривал его, уговаривал… Еле уговорил. И за что это гном так сердит на тебя?
Нильс ничего не ответил. Он притворился, что не расслышал последних слов Акки.
На самом-то деле он прекрасно всё слышал и очень испугался.
«Значит, гном всё ещё помнит,— мрачно размышлял Нильс.— Только бы он Акке ничего не сказал. Ведь она, если узнает, как я обманул гнома, сейчас же выгонит меня из стаи. Что я тогда буду делать? Куда я такой денусь?» — И он тяжело вздохнул.
— Что это ты вздыхаешь?— спросила Акка.
— Да это я просто зевнул. Что-то спать хочется.
Он и вправду скоро заснул. И так крепко, что даже не услышал, как они опустились на землю.
Вся стая с шумом и криком окружила их. Но Мартин растолкал всех, снял сонного Нильса со спины старой гусыни и бережно спрятал у себя под крылом.
Весь день простоял Мартин на одном месте. Он боялся лишний раз переступить с ноги на ногу, боялся шевельнуть крыльями, чтобы как-нибудь случайно не разбудить Нильса.
Когда пришло время обедать, гуси полетели к ближнему болоту. Они звали с собой и Мартина, но он только покачал головой и ещё крепче прижал крыло, под которым спал Нильс.
Но голодным он не остался — товарищи принесли ему в клювах столько тины и водорослей, что он еле-еле справился с ними.
В полдень к диким гусям прилетел аист Эрменрих. Он непременно хотел повидать Нильса и выразить ему благодарность от своего имени и от имени своей супруги.
Целый час простоял он на одной ноге, дожидаясь, пока Нильс проснётся, но так и улетел ни с чем.
Потом явились летучие мыши. Никто никогда не видел их среди бела дня: днём они спят, как ночью, а ночью летают, как днём. Только ради Нильса отказались они от своих привычек.
Вслед за летучими мышами прибежала кошка, весело помахивая уцелевшим хвостом.
Все хотели посмотреть на Нильса, все хотели приветствовать его — бесстрашного воина, победителя серых крыс.
Но Мартин всех гнал прочь.
— Ступайте, ступайте домой! Дайте человеку выспаться,— шипел он на непрошеных гостей.
Была уже глубокая ночь, когда Нильс проснулся. Он тихонько выполз из-под крыла Мартина и отправился к замку.
У Нильса было важное дело. Во что бы то ни стало нужно разыскать филина Флимнеа. Надо разузнать у него, где живёт лесной гном. Может быть, теперь, наконец, гном простит его и снова превратит в настоящего человека?
Нильс долго бродил вокруг замка, пытаясь высмотреть где-нибудь на башне филина Флимнеа.
Он совсем продрог и хотел уже возвращаться, как вдруг услышал чьи-то голоса.
Нильс поднял голову: четыре горящих, точно раскалённые угольки, глаза пронизывали темноту.
— Теперь-то он как шёлковый… А ведь раньше от него житья не было,— говорила одна сова хриплым, глухим голосом.— Сколько гнёзд разорил! Сколько птенцов погубил! И всё ему с рук сходило. А раз,—тут сова заговорила совсем шёпотом,— страшно даже произнести, что он сделал: он подшутил над лесным гномом. Ну, гном его и заколдовал.
Солнце ещё не успело взойти, когда стая Акки Кнебекайзе покинула Глимингенский замок. После ночной тревоги все обитатели замка крепко спали, и никто не пришёл провожать путешественников. Только филин Флимнеа, | неподвижно сидевший на башенном шпиле, — он считал, что это самое удобное место для сна, — услышал шум крыльев над головой, и, приоткрыв один глаз, глухо ухнул сквозь сон на прощание.
Акка Кнебекайзе очень торопилась. Сколько дней потеряно! Сперва буря сбила их с пути, потом вот в Глимин-генском замке пришлось лишний день пробыть. Конечно, с крысами надо было разделаться, — от них, и верно, никому житья нет, — но зато теперь придётся навёрстывать потерянное время.
Весна намного опередила гусей. Все деревья покрылись зелёными шапкамиг на земле не осталось ни одного чёрного клочка.
Чем дальше летели гуси, тем становилось всё теплее, как будто они летели не на север, а на юг.
Акка Кнебекайзе не давала своей стае ни минуты отдыха.
— Самые последние прилетим. Прямо стыдно! Косолапые утки и то нас опередят!— подгоняла Акка гусей.
Чуть забрезжит свет, она поднимала стаю и, только когда густая тьма окутывала землю, спускалась на ночлег.
Но с каждым днём солнце всходило всё раньше и раньше, а заходило всё позже и позже. Совсем мало времени оставалось для сна и отдыха.
— Заморит нас старая,— ворчали гуси, правда совсем потихоньку, чтобы Акка их не слышала.
За время пути все они заметно отощали. Теперь уже они не перекликались весело друг с другом, а летели молча, угрюмо, тяжело взмахивая крыльями.
И Нильс тоже приуныл.
Конечно, летать с гусями очень интересно. Проживи он хоть целый век, он не увидел бы и сотой доли того, что видел за эти двадцать дней…
А сколько приключений с ним было! Написать — так толстая книга получится. Но всё это хорошо, если знаешь наверное, что через месяц, ну самое большее через два, ты снова превратишься в человека. Ведь всё-таки, что там ни говори, а приятно жить под надёжной крышей, спать на кровати, есть из тарелки, гонять с мальчишками по улицам… Мать, случается поворчит, да её можно и не слушать. Отец под горячую руку шлёпнет разок-другой— тоже не страшно. Сегодня шлёпнет, а завтра рыбачить возьмёт. Он ведь отходчивый!
Как подумаешь — неплохо дома жилось. Даже в школу Нильс и то пошёл бы с удовольствием.
Только теперь этому уж не бывать!
С той ночи, как Нильс подслушал разговор сов, он вовсе перестал надеяться, что когда-нибудь станет человеком.
Да и как тут станешь человеком, если даже не знаешь, что для этого надо сделать!
«Ну что бы совам хоть немножко погромче говорить!— думал Нильс.— Пусть бы гном самое трудное для меня придумал, пусть бы велел все задачи из учебника по арифметике решить или все правила грамматики на зубок вызубрить,— я бы слова не сказал, согласился. И стал бы чело-веком, А теперь — иди догадайся— чего он хочет? А тут, может, твоё спасение под самым носом — только сделай, и колдовству сразу конец, — а ты как раз самое главное и прозеваешь!»
Нильс даже с Мартином советовался.
Но Мартин ничего не мог придумать.
Он только сочувственно похлопал Нильса крылом по плечу и сказал:
— Брось горевать. Поживём — увидим. Чего вперёд загадывать!
Нильс подумал-подумал и решил последовать совету Мартина.
И сразу все его грустные мысли точно ветром сдуло. Снова он во всё горло распевал песни и весело болтал ногами.
Акка Кнебекайзе всегда выбирала для ночёвки самые пустынные и дикие места. И лесных зверей она сторонилась, и от людей пряталась.
Но однажды сумерки настигли стаю в пути, как раз когда гуси пролетали над большим приморским городом.
С каждой минутой тьма сгущалась всё больше и больше. Терять время на поиски ночлега было уже нельзя, и Акка, сделав большой круг над городом, спустилась на крышу городской ратуши.
Крыша эта была очень удобным местом для ночлега. По краю её шёл широкий и глубокий жёлоб. В нём можно было прекрасно спрятаться от посторонних глаз и напиться воды, которая сохранилась от последнего дождя. Одно плохо — корма нет. На городских крышах ведь не растёт трава и не водится рыба.
Но всё-таки совсем голодными гуси не остались. Между черепицами, покрывавшими крышу, застряло несколько хлебных корок — остаток пиршества не то голубей, не то воробьев.
Для настоящих диких гусей это, конечно, не корм, но, на худой конец, можно и сухого хлеба поклевать.
Зато Нильс поужинал на славу.
Хлебные корки, высушенные ветром и солнцем, показались ему даже вкуснее, чем сдобные сухари, которыми славилась на весь Вестменхёг его мать.
Правда, вместо сахара они были густо обсыпаны серой городской пылью, но это беда небольшая.
Нильс ловко соскребал пыль своим ножичком и, разрубив корку на мелкие кусочки, с удовольствием грыз сухой хлеб.
Пока он трудился над одной коркой, гуси успели и поесть, и попить, и приготовиться ко сну. Они растянулись цепочкой по дну жёлоба — хвост к клюву, хвост к клюву — потом разом подогнули головы под крылья и заснули. А Нильсу спать не хотелось.
— Ладно, будь по-твоему. Но запомни мой совет: на людей смотри, а сам им на глаза не показывайся. А то не вышло бы какой беды.
— Да ты не беспокойся! Меня ни одна мышь не увидит,— весело сказал Нильс и от радости даже заплясал на спине у Мартина.
— Потише, потише, ты мне все перья переломаешь! заворчал Мартин, расправляя усталые крылья. Через минуту Нильс стоял на земле.
— Далеко не уходи!— крикнул ему Мартин и полетел наверх досыпать остаток ночи.
Вид у Бронзового был очень важный. На нём был длинный камзол, башмаки с пряжками, на голове — треуголка. Одну ногу он выставил вперёд, точно собирался сойти с пьедестала, а в руке держал толстую палку. Не будь он сделан из бронзы, он, наверное, давно бы пустил эту палку в ход. На лице у него так и было написано, что он поблажки никому не даст: нос крючком, брови нахмурены, губы поджаты.
— Эй ты, пугало бронзовое!— крикнул ему Нильс. — Ты чего здесь стоишь, прохожих пугаешь? Не думай, я тебя нисколько не боюсь… Знаешь что: чем без толку тут торчать, лучше бы ты прогулялся немного, ноги бы поразмял… Что ж ты молчишь? Ну, не хочешь разговаривать — и не надо. До свидания! Счастливо оставаться!
Нильс помахал Бронзовому рукой и отправился дальше. Он обошёл всю площадь и свернул на широкую улицу, которая вела к гавани.
И вдруг он насторожился.
Кто-то медленно и тяжело шёл за ним, стуча на ходу палкой.
Каждый шаг был, как удар кузнечного молота о наковальню.
От каждого шага вздрагивала земля и звенели стёкла в домах.
«Бронзовый!» — мелькнуло в голове у Нильса.
Ему стало так страшно, что он бросился бежать куда глаза глядят, не смея даже обернуться.
Он бежал по одной улице, потом свернул в другую, потом в третью.
На крыльце какого-то дома он присел, чтобы немного передохнуть.
Шаги слышались теперь где-то в стороне.
«И чего это я так испугался?— успокаивал себя Нильс.— Может, он просто гуляет. Надоело стоять, вот он и пошёл пройтись. Что тут особенного? Да я ему ничего плохого и не сказал…— Нильс прислушался.— Ну, конечно, он совсем в другую сторону пошёл…»
Но тут за углом точно набат ударил — это гулко и звонко застучали по камням стопудовые сапоги.
Бронзовый шёл прямо на Нильса. Он шёл, не сгибая колен, не поворачивая головы, и немигающими глазами смотрел перед собой.
«Куда бы спрятаться?— думал Нильс, растерянно оглядываясь по сторонам.— Куда бы спрятаться?»
Но все двери в домах были плотно заперты, негде укрыться, негде спастись.
На счастье, Нильс увидел неподалёку, на другой стороне улицы, старую, полуразвалившуюся деревянную церковь. От времени стены её покосились, крыша съехала на бок и, наверное, вся церковь давно бы рассыпалась, если бы старые кряжистые клёны не подпирали её своими разросшимися ветвями.
«Вот где я спрячусь!— обрадовался Нильс.— Залезу на самую верхушку дерева, тогда меня хоть до завтра ищи — не найдёшь».
И Нильс бросился через дорогу.
Он был уже почти у самой цели, как вдруг увидел, что на церковной паперти стоит какой-то человек.
Человек этот в упор смотрел на Нильса и подмигивал ему одним глазом.
Нильс совсем растерялся.
Что теперь делать? Куда деваться?
Назад бежать — Бронзовый, как муху, раздавит, вперёд идти — может, ещё хуже будет. Кто его знает, почему этот человек подмигивает? Будь у него хорошее на уме, он бы по-хорошему и разговаривал, а не мигал…
Но в это время где-то совсем близко загремели, загрохотали бронзовые сапоги.
Раздумывать было некогда, и Нильс двинулся вперёд.
А человек всё так же неподвижно стоял на дороге.
Он подмигивал Нильсу то одним глазом, то другим, кивал ему, но с места не сходил. И каждый раз, когда он наклонял голову, раздавался лёгкий скрип, точно кто-то садился на рассохшуюся табуретку.
«Кажется, он не такой уж сердитый,— подумал Нильс, подходя к нему ближе.— Вон даже улыбается…»
Вдруг Нильс от удивления разинул рот: — Да ведь он же деревянный!
И верно, человек этот с ног до головы был из дерева. И борода у него была деревянная, и нос деревянный, и глаза деревянные.
На голове у деревянного человека была деревянная шляпа, на плечах деревянная куртка, перетянутая деревянным поясом, на ногах деревянные чулки и деревянные башмаки.
Одна щека у деревянного человека была красная, а другая серая. Это оттого, что на одной щеке краска облупилась, а на другой ещё держалась..
На деревянной его груди висела деревянная дощечка. Красивыми буквами, украшенными разными завитушками, на ней было написано:
Прохожий!
На твоём пути
Смиренно я стою.
Монетку в кружку опусти
И будешь ты в раю
В левой руке Деревянный держал большую кружку — тоже деревянную.
«Вот оно что!— подумал Нильс.— Он, значит, подаяние собирает. То-то он меня так подзывал! Что ж, отдам ему свою монетку. Подводный город не спас, так хоть в рай попаду».
И Нильс полез в карман за вороньей монеткой.
Деревянный сразу догадался. Со страшным скрипом и потрескиванием он наклонился и поставил перед Нильсом свою кружку.
Нильс приподнялся на цыпочки и опустил монету в узкую щёлочку на крышке.
Глухо стукнув, монетка упала на пустое дно.
А тяжёлые удары бронзовых подошв гремели уже совсем за спиной.
«Пропал я!»— подумал Нильс.
Но тут что-то опять заскрежетало внутри Деревянного, и рука его опустилась к самой земле.
Нильс вскочил на широкую, как лопата, ладонь. Деревянный быстро поднял его и посадил к себе под шляпу.
И как раз вовремя! Бронзовый был уже тут как тут.
Примостившись на макушке своего деревянного спасителя, Нильс с ужасом ждал, что будет дальше.
Сквозь щели в старой, рассохшейся шляпе Нильс увидел, как подходил Бронзовый.
Он высоко выбрасывал ноги, и от каждого шага искры выбивались из-под его подошв, а камни мостовой глубоко вдавливались в землю.
От злости нос у Бронзового стал ещё острее, брови совсем сдвинулись, подбородок выпятился вперёд.
Бронзовый вплотную подошёл к Деревянному и, стукнув палкой, остановился.
От страшного удара задрожала земля, и Деревянный так зашатался, что шляпа, вместе с Нильсом, чуть не съехала у него на затылок.
— Кто ты такой?— прогремел Бронзовый.
Деревянный вздрогнул, и в его старом теле что-то затрещало.
Он отдал честь, потом вытянул руки по швам и скрипучим голосом ответил:
— Розенбум, ваше величество! Бывший старший боцман на линейном корабле «Дристигхетен». В сражении при Фербелине дважды ранен. По выходе в отставку служил церковным сторожем. В 1690 году скончался. Впоследствии был вырезан из дерева и поставлен с кружкой для подаяния.
У этой паперти святой
Стою, как на часах.
Мой прах под каменной плитой,
Душа на небесах.
Деревянный снова отдал честь и застыл.
— Я вижу, ты славный солдат, Розенбум. Жаль, что я не успел представить тебя к награде, пока меня не водрузили на эту дурацкую тумбу посреди площади.
— Премного благодарен,— опять козырнул Деревянный.— Всегда готов служить верой и правдой своему королю и отечеству!
«Так значит, это король!— ужаснулся Нильс и даже съёжился под шляпой.— А я его пугалом обозвал!..»
— Послушай, Розенбум,— снова заговорил Бронзовый,— ты должен сослужить мне ещё одну, последнюю службу. Не видел ли ты мальчишку, который бегает тут по улицам? Сам он не больше крысы, зато дерзок не по росту. Ты подумай, он даже не знал, кто я такой! Надо его хорошенько проучить.
И Бронзовый снова стукнул палкой.
— Так точно, видел, ваше величество!— отрапортовал Деревянный.
Нильс похолодел от страха.
«Неужели выдаст?! А я-то ещё пожалел его, последнюю монетку отдал…»
— Так точно, видел,— повторил Деревянный.— Только что пробегал здесь. Показал мне нос, да и был таков. Я хоть и простой солдат, а всё же обидно.
— Куда же он побежал, Розенбум?
— Осмелюсь доложить — побежал к старой корабельной верфи.
— Ты поможешь мне разыскать его, Розенбум,— сказал Бронзовый.— Идём скорее. Нельзя терять ни минуты. Ещё до восхода солнца я должен стоять на своей тумбе. С тех пор как я стал памятником, я могу двигаться только ночью. Идём же, Розенбум!
Деревянный жалобно заскрипел всем своим телом.
— Всеподданнейше ходатайствую перед вашим величеством об оставлении меня на месте. Хотя краска кое-где ещё держится на мне, но внутри я весь прогнил.
Бронзовый позеленел от злости.
— Что? Бунтовать?— загрохотал он и, размахнувшись, ударил Розенбума по спине палкой.
Щепки так и полетели во все стороны.
— Эй, не дури, Розенбум! Смотри, хуже будет. — Так точно, хуже будет,— скрипнул Розенбум и замаршировал на месте, чтобы размять свои деревянные ноги.
— Шагом марш!— скомандовал бронзовый король и затопал по улице.
А за ним, потрескивая и поскрипывая, двинулся деревянный солдат.
Так прошествовали они через весь город, до самой корабельной верфи: Бронзовый впереди, Деревянный позади, а Нильс у Деревянного на голове,
У высоких ворот они остановились. Бронзовый легонько ударил по огромному висячему замку. Замок разлетелся на мелкие кусочки, и ворота с лязгом открылись.
Сквозь щёлочку в шляпе Нильс увидел старую верфь. Это было настоящее кара-бельное кладбище. Старые допотопные суда с пробоинами в раздутых боках лежали здесь, как выброшенные на
сушу рыбы. На почерневших от времени стапелях застряли потрёпанные бурей шхуны с обвисшими рваными парусами, с перепутавшимися, точно паутина, снастями. Повсюду валялись ржавые якоря, бунты полуистлевших канатов, покорёженные листы корабельного железа.
У Нильса даже глаза разгорелись, так много тут было интересного.
Но вот беда — он мог смотреть только направо, потому что в шляпе, под которой он сидел, с левой стороны не было ни одной щёлки.
— Послушай, Розенбум, мы же не найдём его здесь!— сказал Бронзовый.
— Так точно, ваше величество, не найдём,— сказал Деревянный.
— Но мы должны его найти, Розенбум!— загремел Бронзовый.
— Так точно, должны,— проскрипел Деревянный.
И они двинулись по шатким мосткам.
От каждого их шага мостки вздрагивали, трещали и прогибались.
По пути Бронзовый тыкал палкой во все скважины, во все щели, одним ударом сокрушал корабельные мачты, с грохотом разбивал старые ящики, переворачивал лежащие кверху килем лодки.
Но нигде — ни под лодками, ни в ящиках, ни под мостками, ни на мачтах — он не мог найти дерзкого мальчишку. Да и не мудрено, потому что мальчишка этот преспокойно сидел под шляпой на голове старого солдата Розенбума.
Вдруг Бронзовый остановился.
— Розенбум, узнаёшь ли ты этот корабль?— воскликнул он и вытянул руку.
Розенбум повернулся всем корпусом направо, и Нильс увидел какое-то огромное корыто, обшитое по краям ржавым железом.
— Узнаёшь ли ты этот славный корабль, Розенбум? Посмотри, какая благородная линия кормы! Как гордо поставлен нос! Даже сейчас видно, что это был королевский фрегат… А помнишь, Розенбум, как славно палили на нём пушки, когда я вступал на его палубу?
Бронзовый замолчал, мечтательно глядя на старый, развалившийся корабль.
— Да, много он видел на своём веку, мой верный боевой товарищ,— сказал Бронзовый и в раздумье постучал палкой по гнилым, трухлявым бокам своего фрегата.— А теперь он лежит здесь, как простая баржа, всеми заброшенный и забытый, и никто не знает, что сам король ходил когда-то по его палубе.
Бронзовый тяжело вздохнул.
Большие круглые, как пули, слёзы медленно потекли из его бронзовых глаз.
И вдруг он стукнул палкой, выпрямился, колесом выпятил грудь.
— Шапки долой, Розенбум! Мы должны отдать последний долг свидетелю нашей былой славы.— И широким величественным движением руки Бронзовый снял свою треуголку.— Честь и слава погибшим! Ура!— громовым голосом закричал он.
— Урр-ра!— закричал Деревянный и сорвал с головы свою шляпу.
— Урр-ра!— закричал вместе с ними Нильс и притопнул ногой на голове у Розенбума.
Прокричав троекратное «ура», Бронзовый с лёгким звоном надел свою треуголку и повернулся.
И сразу его бронзовое лицо потемнело так, что стало похоже на чугунное.
— Розенбум! Что у тебя на голове?— зловещим шёпотом проговорил он.
А на голове у Розенбума стоял Нильс и, весело приплясывая, махал Бронзовому рукой.
От ярости слова застряли у Бронзового в горле, и он отчаянно задвигал челюстями, силясь что-то сказать. Впрочем, он мог разговаривать и без слов — ведь у него была хорошая бронзовая дубинка. Её-то он и пустил в ход.
Страшный удар обрушился на голову Деревянного. Из треснувшего лба взвился целый столб пыли и трухи, ноги подкосились, и он рухнул на землю…
Когда всё затихло, Нильс осторожно вылез из-под груды щепок. Он огляделся — Бронзового и след простыл, а на востоке из-за леса мачт вырывались красные лучи восходящего солнца.
Нильс с грустью посмотрел на кучу обломков — это было всё, что осталось от Деревянного,
«Да, не. промахнись его величество, и моим бы косточкам тут лежать!— подумал Нильс.— Бедный Розенбум! Если бы не я, проскрипел бы ты, наверное, ещё годик-другой…»
Нильс бережно собрал разлетевшиеся во все стороны щепки и сложил их ровной красивой горкой.
Построив памятник своему погибшему товарищу, Нильс побежал к воротам.
«Не опоздать бы мне!— с беспокойством думал он, поглядывая на светлеющее небо.— Пока я разыщу ратушу, солнце, наверное, совсем взойдёт. А вдруг Мартин и в самом деле улетит без меня?»
Он выскочил за ворота и побежал по улицам, стараясь припомнить, где он плутал ночью. Но утренний свет всё изменил, всё выглядело теперь по-другому, и Нильс ничего не узнавал.
Он свернул наугад в какой-то переулок и вдруг, сам того не ожидая, выбежал прямо к ратуше.
Не успел он отдышаться, как перед ним уже стоял Мартин
— Ну, сегодня ты молодец. Послушался меня, далеко не ходил,— похвалил его Мартин.
Нильс ничего не ответил. Он не хотел огорчать своего друга.
Когда стая пролетала над площадью, Нильс посмотрел вниз.
На высокой каменной тумбе стоял Бронзовый. Видно было, что он очень торопился и поспел на место в самую последнюю минуту. Камзол его был расстёгнут, треуголка сбилась на затылок, а палка торчала под мышкой.
— Прощайте, ваше бронзовое величество!— крикнул Нильс.
Но Бронзовый ничего не ответил.
Может быть, он не слышал, а если слышал, всё равно ничего не мог сказать.
Ночь прошла. Над землёй поднималось солнце.
Путь близился к концу. В последний раз ночевали гуси, как бездомные бродяги. Завтра они уже не будут спать где придётся, они построят себе крепкие тёплые гнёзда и заживут по-семейному.
Первой в стае всегда просыпалась Акка Кнебекайзе. Но в этот день первым проснулся Мартин.
Он по очереди подходил к каждому гусю и, легонько подталкивая его клювом в бок, говорил:
— Просыпайся! Просыпайся! Пора лететь! В Лапландии отоспишься.
Очень уж ему не терпелось увидеть эту Лапландию. Напоследок он постучал клювом по своему крылу, под которым, свернувшись калачиком, спал Нильс.
— Эй ты, лежебока!— закричал Мартин.— Вставай! Сейчас летим!
Нильс вынырнул из-под крыла Мартина, вскочил к нему на спину — и все двинулись в путь.
Чем ближе они подлетали к Лапландии, тем больше у них было попутчиков. То пронесётся над головой стая говорливых ласточек, то, поблёскивая на солнце яркими крыльями, пролетят мимо морские утки, то догонят длинноногие кулики.
Все окликали их, приветствовали, приглашали к себе на новоселье.
— Как здоровье почтенной Акки Кнебекайзе?— кричали одни.
— Где вы остановитесь? Мы остановимся у Зелёного мыса!— кричали другие.
— Покажите нам мальчика, победившего крыс!— кричали третьи.— Где он? Где он?
Нильс вытаскивал носовой платок и, как флагом, размахивал им над головой.
— Вот я! Вот я!
Ему было очень приятно, что все о нём спрашивают. Он развеселился и даже запел песню:
Гусиная страна,
Ты издали видна!
Привет тебе, Лапландия,
Гусиная страна!
Несёт меня в Лапландию
Домашний белый гусь,
И скоро я в Лапландии
На землю опущусь!
Лаплан-Лаплан-Лапландия,
Ты издали видна!
Да здравствует Лапландия,
Гусиная страна!
Он пел во всё горло, раскачиваясь из стороны в сторону, и болтал ногами. И вдруг один башмачок соскочил у него с ноги и камнем полетел на землю,
— Мартин, Мартин, стой!— закричал Нильс.— У меня башмачок улетел!
— Вот уж это совсем не дело!— заворчал Мартин.— Теперь, пока спустимся да пока разыщем твой башмак, сколько времени даром пройдёт! Ну, да что с тобой поделаешь… Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе!— закричал он.
— Что тебе нужно?— спросила гусыня.
— Мы потеряли башмачок,— сказал Мартин,
— Башмачок надо найти,— сказала Акка Кнебекайзе. Только мы вас ждать не будем. Придётся вам догонять нас. А если не сможете догнать, запомните хорошенько: лететь надо прямо на север, никуда не сворачивая. У подножия Серых скал, возле Круглого озера, вы найдёте нас.
— Да мы живо вас догоним! Только вы не очень торопитесь,— сказал Мартин.
Потом он обернулся к Нильсу и скомандовал:
— Ну, теперь держись крепче!
И они полетели вниз
Долго искать башмачок им не пришлось — он лежал на лесной тропинке, в пяти шагах от того места, где Мартин спустился, и как будто ждал своего хозяина. Но не успел Нильс спрыгнуть с Мартина, как вдруг в лесу послышались человеческие голоса и на тропинку выбежали мальчик и девочка.
— Гляди-ка, Мате! Что это такое?— закричала девочка. Она нагнулась и подняла башмачок Нильса.
— Вот так штука! Самый настоящий башмачок, совсем как у нас с тобой. Только нам он даже на нос не налезет.
— А ну-ка, попробуем.
Мате выхватил у сестры башмачок и стал напяливать его себе на нос.
— Нет, не лезет.
Он повертел башмачок в руках и вдруг громко рассмеялся.
— Послушай-ка, Ооса! А что, если этот башмачок нашему котёнку примерить? Может, ему подойдёт?
— Ну, конечно, подойдёт!— закричала Ооса. — А потом мы ещё три таких сделаем. И будет у нас кот в сапогах. Идём скорее.
И Ооса побежала по тропинке. За Оосой побежал Мате, а за Матсом Мартин с Нильсом
Тропинка вела прямо к домику лесничего. На крыльце, свернувшись клубком, дремал котёнок.
Ооса уселась на корточки и посадила котёнка к себе на колени, а мальчик стал засовывать его лапу в башмачок. Но котёнок не хотел обуваться: он царапался, пищал и так отчаянно отмахивался всеми четырьмя лапами и даже хвостом, что в конце концов выбил башмачок из рук Матса.
Тут как раз подоспел Мартин. Он подцепил башмачок клювом и пустился наутёк. Но было уже поздно, его увидели.
В два прыжка Мате подскочил к Мартину и схватил его за крыло.
— Мама, мама,— закричал он,— наша Марта вернулась!— Да я не Марта! Пустите меня, я Мартин!— кричал несчастный пленник, отбиваясь и крыльями и клювом.
Но никто его не понимал.
— Нет, шалишь, теперь тебе не уйти,— приговаривал Мате и точно клещами сжимал его крыло.— Хватит, нагулялась. Мама! Да мама, иди же скорее!— снова закричал он.
На его крик из дому вышла краснощёкая женщина.
Увидев Мартина, она очень обрадовалась.
— Я так и знала, что Марта вернётся, — говорила она, подбегая к гусю,— Ну что ей одной в лесу делать?.. Ойг да ведь это не Марта — это чей-то чужой гусак!— вскрикнула женщина,— Откуда же он взялся? Тут и деревни поблизости нет. Ну, да всё равно, раз Марта убежала, пусть хоть этот у нас останется.
Она хотела было взять Мартина и отнести в птичник, но не тут-то было! Мартин рвался у неё из рук, бил её крыльями, клевал и щипал до крови.
— Вот дикарь!— сказала хозяйка.— Нет, такого в птичник пускать нельзя. Он у меня всех кур перебьёт. Что же с ним делать? Зарезать, что ли?
Она быстро скинула передник и набросила на Мартина. Как ни бился Мартин, как ни рвался, ничего не помогало — он только ещё больше запутывался в переднике.
Так его, спелёнутого, и понесла хозяйка в дом.
Нильс в это время стоял, притаившись за деревом. Он всё видел, всё слышал и от досады готов был заплакать.
Никогда ещё он не жалел так горько, что гном превратил его в какую-то жалкую букашку. Будь он настоящим человеком, пусть бы попробовал кто-нибудь тронуть Мартина! Нильс знал бы, что делать, не пожалел бы кулаков!
А теперь прямо у него на глазах Мартина, его лучшего друга, потащили в кухню, чтобы зарезать и зажарить на обед, а Нильс должен стоять сложа руки и смотреть.
Нет, он спасёт Мартина! Спасёт во что бы то ни стало!
Нильс решительно двинулся к дому.
По дороге он всё-таки поднял башмачок, валявшийся в траве, и надел его на ногу.
Самое трудное было попасть в дом. Крыльцо было высокое, целых семь ступенек!
Точно акробат, подтягивался Нильс на руках со ступеньки на ступеньку, пока не добрался доверху.
Дверь, на его счастье, была открыта, и Нильс незаметно проскользнул на кухню.
У окна на большом столе лежал Мартин. Лапы и крылья у него были связаны так крепко, что он не мог даже шевельнуться.
Возле очага возилась женщина. Засучив рукава, она тёрла мочалкой большой чугунок. Точно такой чугунок был и у матери Нильса — она всегда жарила в нём кур и гусей.
— Мартин, ты жив?— спросил Нильс, подбегая к столу.
— Пока что жив,— уныло ответил Мартин.
— Ну, потерпи ещё минуточку, сейчас я тебя освобожу.
Нильс обхватил руками и ногами ножку стола и быстро полез вверх.
— Скорее, Нильс, а то она сейчас вернётся,— торопил его Мартин.
Но Нильса не надо было торопить. Вскочив на стол, он выхватил из кармана свой ножичек и, как пилой, стал перепиливать верёвки.
Ножичек так и мелькал у него в руке. Взад-вперёд! Взад-вперёд! Взад-вперёд!
Вот крылья уже на свободе, Мартин осторожно пошевелил ими.
— Кажется, целы, не поломаны,— сказал он. А Нильс уже пилил верёвки на лапах. Верёвки были новые, жёсткие, а ножичек совсем затупился.
— Скорее, скорее, она идёт!— крикнул вдруг Мартин. — Ой, не успеть!— прошептал Нильс. Ножичек его стал горячим, пальцы онемели, но он всё пилил и пилил. Вот верёвка уже расползается под ножом… Ещё минута — и они свободны.
Тут скрипнула дверь, и в комнату вошла хозяйка с огромной охапкой хворосту.
— Натягивай верёвку!— успел крикнуть Нильс. Мартин изо всех сил дёрнул лапами, и верёвка лопнула.
— Ах, разбойник! Да как же это он ухитрился?— вскрикнула хозяйка.
Она швырнула хворост на пол и подскочила к столу. Но Мартин вывернулся прямо у неё из-под рук. И вот началась погоня.
Мартин — к двери, а хозяйка его ухватом от двери. Мартин — на шкаф, а хозяйка его со шкафа метлой. Мартин— на посудную полку, а хозяйка как прихлопнет его решетом — одни только лапы на свободе остались.
— Фу, совсем загонял!— сказала хозяйка и рукавом отёрла пот со лба.
Потом она сгребла Мартина за лапы и, опрокинув вниз головой, опять потащила к столу.
Одной рукой она придавила его к доске, а другой стала скручивать ему лапы верёвкой.
Но тут что-то острое вонзилось ей в палец. Хозяйка вскрикнула и отдёрнула руку.
И вдруг она увидела, что из-за большой деревянной солонки выглядывает крошечный человечек.
— Ой, что это?— прошептала она и всплеснула руками. Пока она охала и таращила глаза, Мартин не терял времени даром. Он вскочил, отряхнулся и, схватив Нильса за шиворот, вылетел в окно.
— Ну и дела!— сказала хозяйка, когда они скрылись за верхушками деревьев,
Она тяжело вздохнула и стала подбирать хворост, разбросанный по полу.
Мартин с Нильсом летели прямо на север, как им велела Акка Кнебекайзе. Хотя они и одержали победу в сражении с хозяйкой, но победа эта досталась им не легко. Всё-таки хозяйка здорово потрепала Мартина. Крылья у него были помяты, одна лапа распухла; бок, по которому проехалась метла, очень болел. Мартин летел медленно, неровно, совсем как в первый день их путешествия — то будто нырнёт куда-то, то резким толчком взметнётся вверх, то на правый бок завалится, то на левый. Нильс едва держался у него на спине. Его так и бросало из стороны в сторону, словно они опять попали в бурю.
— Знаешь что Мартин,— сказал Нильс,— надо бы тебе передохнуть. Спускайся-ка вниз! Вон, кстати, и полянка хорошая. Пощиплешь свежей травки, наберёшься сил, а там и снова в путь.
Долго уговаривать Мартина не пришлось. Ему и самому приглянулась эта полянка. Да и торопиться теперь было нечего — стаю им всё равно не догнать, а доберутся они до Лапландии на час раньше или на час позже, это уж неважно. И они опустились на поляну.
Каждый занялся своим делом: Мартин щипал свежую молодую траву, а Нильс разыскивал старые орехи.
Он медленно брёл по опушке леса от дерева к дереву, обшаривая каждый клочок земли, как вдруг услышал какой-то шорох и потрескивание.
Рядом в кустарнике кто-то прятался.
Нильс остановился.
Шорох затих.
Нильс стоял не дыша и не двигаясь.
И вот, наконец, крайний куст зашевелился, и среди веток мелькнули белые перья. Кто-то громко загоготал.
— Мартин! Что ты тут делаешь! Зачем ты сюда залез?— удивился Нильс.
Но в ответ ему раздалось только шипенье, и из куста чуть-чуть высунулась гусиная голова. И сразу спряталась.
— Да это вовсе не Мартин!— воскликнул Нильс.— Кто же это может быть? Послушайте,— обратился он к незнакомке,— вы, наверное, та самая гусыня, вместо которой чуть не зарезали моего друга Мартина?
— Ах, вот как, они хотели меня зарезать!.. Хорошо же я сделала, что убежала,— проговорил гусиный голос, и белая голова снова высунулась из куста.
— Значит, вы и есть Марта?— спросил Нильс,— Очень рад познакомиться!— Нильс вежливо поклонился.— Мы только что от ваших хозяев. Едва ноги унесли.
— А сам-то ты кто?— недоверчиво спросила гусыня.— И на человека не похож, и на гуся не похож. Постой-ка, постой! Уж не тот ли ты Нильс, о котором тут в лесу такие чудеса рассказывают?
— Так, значит, и вы слышали обо мне?— смущённо сказал Нильс.— Выходит, мы с вами старые знакомые.
— А Мартина вы знаете? Он здесь, на полянке. Пойдёмте к нему. Он, наверное, очень вам обрадуется. Знаете, он тоже домашний гусь и тоже убежал из дому. Только моя мама ни за что бы его не зарезала…
Мартин и вправду очень обрадовался. Он даже забыл о своих ранах и, увидев гусыню, сразу стал прихорашиваться: пригладил клювом перышки на груди, расправил крылья, крутой дугой выгнул шею.
— Очень, очень рад вас видеть!— сказал Мартин кланяясь,— Вы прекрасно сделали, что убежали от ваших хозяев. Это очень грубые люди. Но всё-таки вам, наверное, страшно жить в лесу одной? Вы так молоды, вас всякий может обидеть.
— Ах, я и сама не знаю, что мне теперь делать, жалобно заговорила гусыня.— У меня нет ни минутки покоя. Нынешней ночью куница чуть не оборвала мне крыло, а вчера муравьи до крови искусали лапы. Но всё равно я ни за что не вернусь домой. Ни за что!— И она горько заплакала,
— Не надо плакать, — сказал Мартин.—Мы с Нильсом что-нибудь придумаем.
— Я уже придумал!— крикнул Нильс.— Она полетит с нами.
— Ну да, конечно же, она полетит с нами,— воскликнул Мартин. Ему очень понравилось предложение Нильса.— Ведь правда, Марта, вы полетите с нами?
— Ах, это было бы очень хорошо,— сказала Марта, но я ведь почти не умею летать. Нас, домашних гусей, никто этому не учит.
— Ничего, вы сами научитесь,— сказал Мартин. Поверьте мне, это не так уж трудно. Надо только твёрдо запомнить, что летать высоко легче, чем летать низко, а летать быстро легче, чем летать медленно. Вот и вся наука. Я-то теперь хорошо это знаю! Ну, а если по правилам не выйдет, можно и без правил — потихонечку, полегонечку, над самым леском. Чуть что, сразу спустимся на землю и отдохнём.
— Что ж, если вы так любезны, я с удовольствием разделю вашу компанию,— сказала гусыня.— Должна вам признаться, что пока я жила тут одна, я немного училась летать. Вот посмотрите.
И Марта побежала, взмахивая на ходу крыльями. Потом вдруг она подпрыгнула и полетела над лужайкой. Летела она не хуже и не лучше, чем Мартин в первый день их путешествия,—то словно нырнёт в яму, то завалится на бок.
Но Мартин похвалил её:
— Прекрасно! Прекрасно! Вы отлично летаете! Нильс, садись скорее!— скомандовал он.
Нильс вскочил к нему на спину, и они тронулись в путь.
Марта оказалась очень способной ученицей. Она всё время летела вровень с Мартином, ни чуточки от него не отставая. Зато Мартин никогда ещё не летал так медленно. Он еле шевелил крыльями и каждый час устраивал привал. Им даже пришлось переночевать в лесу. И только к вечеру следующего дня они увидели Серые скалы, возвышавшиеся над Круглым озером.
Медленно пробирались они по берегу, заглядывая в заросли молодого ивняка.
Всюду кипела работа — переселенцы устраивались на новых местах. Кто тащил в клюве веточку, кто охапку травы, кто клочок мха. У некоторых гнёзда были уже готовы, и соседи с завистью поглядывали на счастливых новосёлов.
Но всё это были чужие гуси. Никого из своих Нильс и Мартин не повстречали.
— Не знаете ли вы, где остановилась Акка Кнебекайзе?— спрашивали они каждого встречного.
— Как не знать! Она к самым скалам полетела. Устроилась под старым орлиным гнездом,— отвечали им.
Нильс и Мартин пошли дальше.
Наконец они увидели высокую скалу и на ней огромное гнездо.
— Ну, кажется, пришли,— сказал Нильс.
И верно, навстречу им уже бежали и летели знакомые гуси, Они обступили Мартина и Нильса тесным кольцом и радостно загоготали:
— Наконец-то! Прилетели!
Через несколько дней у подножия Серых скал вырос целый гусиный город.
Мартин с Мартой тоже обзавелись собственным домом. Первый раз в жизни пришлось им жить своим хозяйством. Сперва это было не очень-то легко. Ведь что там ни говори, а домашние гуси — избалованный народ. Привыкли жить, ни о чём не думая,— квартира для них всегда готова, обед каждый день в корыте подают. Только и дела — ешь да гуляй! А тут и жильё надо самим строить, и о пропитании самим заботиться.
Но всё-таки домашние гуси — это гуси, и Мартин с Мартой отлично зажили в новом доме.
Нильсу тоже поначалу пришлось трудно. Гуси всей стаей смастерили для него тёплое красивое гнездо, но он не захотел в нём жить — как-никак, он человек, а не птица, и ему нужна крыша над головой.
Нильс решил сделать себе настоящий дом.
Прежде всего на ровном месте он начертил четырёхугольник,— вот начало дома и заложено. После этого Нильс стал вбивать по углам длинные колышки. Он садился на клюв Мартина, и Мартин, вытянув шею, поднимал его как можно выше. Нильс устанавливал колышек в самый угол и камнем вколачивал в землю.
Теперь оставалось выстроить стены. Мартину и тут нашлась работа. Он подносил в клюве палочки-брёвнышки, укладывал их друг на друга, а Нильс связывал их по углам травой. Потом вырезал в стене дверь и окошко и взялся за самое главное — за крышу.
Крышу он сплёл из тоненьких, гибких веточек, как в деревне плетут корзины. Она и получилась, как корзина: вся просвечивала.
— Ничего, светлее будет,— утешал себя Нильс.
Когда дом был готов, Нильс пригласил к себе в гости Акку Кнебекайзе. В самый дом она, конечно, не могла войти — в дверь пролезала только её голова,— но зато она хорошенько осмотрела всё снаружи.
— Дом-то хорош,— сказала Акка,— а вот крыша ненадёжная: и от солнца под такой крышей не спрячешься и от дождя не укроешься. Ну, да этому горю помочь можно. Сейчас мастеров тебе доставлю.— И она куда-то полетела.
Вернулась она с целой стаей ласточек. Ласточки закружились, захлопотали над домом: они улетали, прилетали и без устали стучали клювами по крыше и по стенам. Не прошло и часа, как дом был со всех сторон облеплен толстым слоем глины.
— Лучше всяких штукатуров работают!— весело закричал Нильс.— Молодцы, ласточки!
Так понемногу все устроились и зажили своими домами.
А скоро появились новые заботы: в каждом доме запищали птенцы.
Только в гнезде у Акки Кнебекайзе было по-прежнему тихо. Но, хотя сама она и не вывела ни одного птенца, у неё сразу оказалось больше двадцати питомцев. С утра до вечера она летала от гнезда к гнезду и показывала неопытным родителям, как надо кормить птенцов, как учить их ходить, плавать и нырять.
Больше всего она беспокоилась за детей Мартина и Марты — она очень боялась, что родители будут их слишком баловать.
У Мартина и Марты было пятеро длинноногих гусят. Родители долго думали, как бы назвать своих первенцев, да всё не могли выбрать подходящих имён. Все имена казались им недостойными их красавцев.
То имя было слишком короткое, то слишком длинное, то слишком простое, то слишком мудрёное, то нравилось Мартину, но не нравилось Марте, то нравилось Марте, но не нравилось Мартину.
Так, наверное, они и проспорили бы всё лето, если б в дело не вмешался Нильс. Он сразу придумал имена всем пяти гусятам.
Имена были не длинные, не короткие и очень красивые. Вот какие: Юкси, Какси, Кольме, Нелье, Вийси. По-русски это значит: Первый, Второй, Третий, Четвёртый, Пятый. И хотя все гусята увидели свет в один час, Юкси то и дело напоминал своим братьям и сестрам, что он первый вылупился из яйца, и требовал, чтобы все его слушались.
Но братья и сестры не хотели его слушаться, и в гнезде Мартина не прекращались споры и раздоры.
«Весь в отца, — думал Нильс, глядя на Юкси.— Тот тоже вечно скандалил на
птичьем дворе, никому проходу не давал. А зато теперь какой хороший гусь…»
Раз десять в день Мартин и Марта призывали Нильса на семейный суд, и он разбирал все споры, наказывал виновных, утешал обиженных.
И, хотя он был строгим судьёй, гусята очень его любили. Да и не мудрено: он гулял с ними в лесу, учил их прыгать через палочку, водил с ними хороводы.
Снова он стал гусиным пастухом, но почему-то теперь это занятие ему очень нравилось.
Наверное, потому, что никто не заставлял его. Ведь всякому известно, что охота пуще неволи.
Был тёплый ясный день. К полудню солнце стало припекать, а в Лапландии даже летом это бывает не часто.
В этот день Мартин и Марта решили дать своим гусятам первый урок плавания. На озере они боялись учить их — как бы не случилось какой беды! Да и сами гусята, даже храбрый Юкси, ни за что не хотели войти в холодную озёрную воду. Но, к счастью, накануне прошёл сильный дождь, и лужи ещё не высохли. А в лужах вода и тёплая и неглубокая. И вот на семейном совете, в котором участвовал, конечно, и Нильс, было решено поучить гусят плавать сначала в луже. Их выстроили парами, а Юкси, как самый старший, шёл впереди.
Около большой лужи все остановились. Марта вошла в воду, а Мартин с берега подталкивал к ней гусят.
— Смелей, смелей!— покрикивал он на птенцов.— Смотрите на свою мать и подражайте ей во всём.
Но гусята топтались у самого края лужи, не решаясь ступить в воду.
— Вы опозорите всю нашу семью!— кричала на них Марта.— Сейчас же идите сюда!
И она ударила крыльями по воде, так что брызги дождём обрушились на гусят.
Гусята стряхнули брызги, но в воду не пошли.
Тогда Мартин подхватил Юкси клювом и опустил его прямо посреди лужи. Юкси сразу по самую макушку ушёл в воду. Он запищал, забарахтался, забил крылышками, лапками и… поплыл.
Через минуту он уже отлично держался на воде и с гордым видом посматривал на своих нерешительных братьев и сестёр.
Это было так обидно, что братья и сестры сразу же полезли в воду и заработали лапками ничуть не хуже Юк-си. Сначала они старались держаться поближе к берегу, а потом осмелели и тоже выплыли на самую середину лужи.
Нильс поглядел-поглядел на гусят, и ему самому захотелось выкупаться. Он уже расстегнул пуговицы на рубашке, как вдруг увидел, что по траве бежит чья-то тень. Она надвигалась прямо на лужу, всё ближе и ближе, и вот уже скользнула по воде.
Нильс поднял голову. Высоко в небе, распластав огромные крылья, парил орёл.
— Скорей на берег! Спасайте птенцов!— закричал Нильс Мартину и Марте, а сам помчался искать Акку.
— Прячьтесь!— кричал он по дороге.— Спасайтесь! Берегитесь!
Встревоженные гуси выглядывали из гнёзд, но, увидев в небе орла, продолжали как ни в чём не бывало заниматься своими делами.
— Да что вы, ослепли все, что ли?— надрывался Нильс.— Где Акка Кнебекайзе?
— Я тут. Что ты кричишь, Нильс?— услышал он спокойный голос Акки, и голова её высунулась из камыша.— Чего ты пугаешь гусей?
— Да разве вы не видите?! Орёл!
— Ну, конечно, вижу. Вот он уже спускается. Нильс, вытаращив глаза, смотрел на Акку. Он ничего не понимал.
Орёл приближается к стае, а все преспокойно сидят, будто это не орёл, а ласточка какая-нибудь.
В это время чёрная тень накрыла Нильса, и он увидел над самой головой скрюченные когти и острый загнутый клюв.
Чуть не сбив Нильса с ног широкими сильными крыльями, орёл сел у самого гнезда Акки Кнебекайзе.
— Привет друзьям!— весело сказал он и щёлкнул своим страшным клювом.
Гуси высунулись из гнёзд и приветливо закивали орлу, а старая Акка Кнебекайзе вышла ему навстречу и сказала:
— Здравствуй, Горго. Что-то тебя нынче совсем не видно?
— Как это не видно! Тебе разве утка ничего не говорила?— удивился орёл.
— Нет, не говорила. А что?— спросила Акка.
— Да ведь я уже прилетал! Искал-искал вас… Всю долину обыскал. Думал, что вы место переменили. Ну и переполох тут поднялся! Крик, шум, суета! Утки, так те со страху чуть не целый час под водой просидели. Я одну прямо из озера за хвост вытянул. «Где Акка Кнебекайзе?— спрашиваю.— Говори сейчас же, а не то дух из тебя вон!» А она набрала полный клюв воды и слова сказать не может. Ты уж не сердись, пришлось мне её потрепать немного. Да я не больше десятка перьев повыдергал, самые пустяки. Ну, она тут сразу и заговорила, «Акка,— говорит,— ещё не прилетала, задержалась в пути».— «Ну, так вот,— говорю, — когда прилетит, передай, что орёл Горго ей кланялся. Да поблагодари её, что ты жива осталась…» Знал бы, что не передаст, так я бы с ней расправился как следует!—
И Горго сверкнул глазами.
— Ах, Горго, Горго, ну что ты хочешь от утки?— с укором сказала Акка.— Утка она и есть утка. Только я тебе ещё раз говорю: ты здесь свои порядки не заводи.
— Так я ж ничего не сделал!— виновато сказал орёл. Нильс стоял в стороне, смотрел, слушал и не верил ни своим глазам, ни своим ушам.
«Что за чудеса!— думал он.— Кажется, этот Горго даже побаивается Акку. Будто Акка — орёл, а он — гусыня. Ну что ж, если гуси такие храбрые, мне и подавно стыдно прятаться».
И Нильс подошёл поближе.
Горго с удивлением посмотрел на него,
— А это что за зверь?— спросил он Акку.— Не человечьей ли он породы?
— Это Нильс,— сказала Акка.— Он действительно человечьей породы, но всё-таки наш лучший друг.
— Друзья Акки — мои друзья,— торжественно сказал орёл Горго и слегка наклонил голову.
Потом он снова повернулся к старой гусыне.
— Надеюсь, вас тут без меня никто не беспокоит?— спросил Горго.— Вы, пожалуйста, не стесняйтесь, чуть что — сразу ко мне. Вы ведь знаете, где моё новое жильё. Впрочем, я думаю, что наши храбрые ястребы да удалые соколы долго ещё сюда не сунутся. Как увидят издали моё старое пустое гнездо — сразу врассыпную.
— Ну, ну, не зазнавайся очень,— сказала Акка и легонько постукала орла клювом по голове.
— А что, разве не так? Разве смеет кто-нибудь из птичьего народа перечить мне, идти мне наперекор? Что-то я таких не знаю. Вот разве что ты!— И орёл ласково похлопал своим огромным крылом по крылу гусыни.— Ну, а теперь мне пора,— сказал он, бросив орлиный взгляд на солнце.— А то мои птенцы до хрипоты накричатся, если я запоздаю с обедом. Они ведь все в меня.
— Ну, спасибо, что навестил,— сказала Акка.— Я тебе всегда рада.
— До скорого свидания!— крикнул орёл и взлетел в воздух, заслонив широкими крыльями солнце.
Нильс долго стоял, задрав голову, и глядел на исчезавшего в небе орла.
Вдруг из густых камышей раздался робкий голос Мартина.
— Что, улетел?— шёпотом спросил он, вылезая на берег. — Улетел, улетел, не бойся, его и не видно уже!— сказал Нильс.
Мартин повернулся назад и закричал: — Марта, дети, вылезайте! Он улетел! Из густых зарослей выглянула встревоженная Марта. Марта осмотрелась кругом, потом поглядела на небо и только тогда вышла на берег. Крылья её были широко растопырены, и под ними жались перепуганные гусята. Да и сама Марта никак не могла успокоиться.
— Неужели это был настоящий орёл?— спросила она. — Самый настоящий,— сказал Нильс.— А уж страшный какой! Он кончиком крыла заденет, так насмерть зашибёт. А поговоришь с ним немножко — даже и не скажешь, что это орёл. Вежливый такой, приветливый. С нашей Аккой, как с родной матерью, разговаривает.
— А как же ему иначе со мной разговаривать?— сказала Акка.— Я ему вроде матери и прихожусь.
Тут уж Нильс совсем разинул рот от удивления.
— Ну да, Горго мой приёмный сын,— сказала Акка.— Идите-ка поближе, я вам сейчас всё расскажу.
И Акка рассказала им удивительную историю.
Несколько лет тому назад старое пустое гнездо на Серой скале не было пустым: в нём жили орёл с орлицей.
Все гуси и утки, прилетавшие на лето в Лапландию, старались занять места подальше от этой страшной скалы. Только одна Акка Кнебекайзе каждый год приводила сюда свою стаю, чтобы строить тут гнёзда и выводить птенцов.
Акка не зря выбрала это место.
Орлы были опасные соседи, но и надёжные сторожа. Ни один хищник не смел приблизиться к Серым скалам с тех пор, как там поселились орлы; никто не смел охотиться там, где охотились орлы.
Стая Акки Кнебекайзе могла не бояться ни ястребов, ни коршунов, ни кречетов, но зато ей приходилось остерегаться самих сторожей.
Чуть только начинало светать, орлы просыпались и вылетали на охоту. Но ещё раньше, чем просыпались орлы, просыпалась Акка и, притаившись среди камней, смотрела, куда направят орлы свой полёт.
Если орлы скрывались за вершинами скал, стая могла спокойно плескаться в озере; если же орлы кружились над долиной, все отсиживались в своих гнёздах.
В полдень Акка снова выходила на разведку. В этот час орлы возвращались. Даже издали по их полёту Акка угадывала, удачной или неудачной была у них охота,
— Берегитесь!— кричала она своей стае, когда орлы возвращались ни с чем.
— Опасность миновала!— кричала она, видя, что орлы тащат в когтях добычу.
Но вот однажды орлы, вылетев, как всегда, рано поутру, в обычный час не вернулись в своё гнездо.
Акка долго пряталась в своём убежище, высматривая в небе орлов, но так и не дождалась их возвращения.
На следующее утро Акка вышла на разведку ещё до рассвета. Прошёл час, два часа, три часа. Уже солнце поднялось высоко в небе, но орлы из гнезда не вылетели.
Она не видела их и в полдень на скалистой площадке, где они всегда делили принесённую добычу.
На третий день всё было по-прежнему: орлы не вылетали из гнезда и не возвращались в него.
Тогда Акка поняла, что какая-то беда стряслась с орлами, и сама полетела к скале.
Ещё издали она услышала злой и жалобный крик, доносившийся из орлиного гнезда. Акка заторопилась. На минутку ей стало страшно, когда она подлетела к орлиному жилью. Но она пересилила свой страх и заглянула в гнездо.
Посреди обглоданных костей, окровавленных перьев, птичьих голов, хвостов и лапок она увидела неуклюжего, безобразного птенца. Он был покрыт редким пухом, на маленьких беспомощных крыльях торчком стояли прямые жёсткие перышки, а острый загнутый книзу клюв был уже, как у взрослого орла.
— Я есть хочу, есть хочу!— кричал он и широко разевал свой клюв.
Оглядевшись кругом, не подстерегают ли её где-нибудь за уступом орлы, Акка села на край гнезда.
— Наконец-то! Хоть кто-то явился!— закричал птенец, увидя Акку.— Что ты принесла? Давай скорей, я есть хочу!
Акка очень рассердилась.
— Я ещё к тебе в няньки не нанималась!— прикрикнула она на него.— Где твои отец с матерью?
— Откуда я знаю!— плаксиво запищал птенец, — Они уже два дня не возвращаются. Бросили мне зайца и улетели. А я ещё вчера утром его прикончил. Вон кости валяются.
И верно, от зайца только и осталось, что хвостик да клочья шкуры.
— Ну, что ты сидишь тут?— опять закричал птенец. Ты что, не слышишь? Я есть хочу. Есть! Есть! Дай мне скорее есть!
Акке стало жалко птенца. Всё-таки сирота — ни отца, ни матери. И она отправилась искать ему корм.
Конечно, зайца поймать она не могла. Но зато она выловила в озере большую рыбину и принесла её птенцу.
Увидя, что она что-то тащит, орлёнок приподнялся, вытянул шею, и Акка бросила ему свою добычу прямо в раскрытый клюв.
Но орлёнок сразу выплюнул рыбу.
— Уж не думаешь ли ты, что я буду есть такую гадость? Сейчас же принеси мне куропатку или зайца, слышишь? — зашипел он и защёлкал клювом, точно хотел растерзать Акку на части.
Но Акка не стала с ним церемониться. Она раза два клюнула его в голову и строго сказала:
— Запомни хорошенько: баловать тебя никто не собирается. Твои отец и мать, наверное, погибли, и, если ты не хочешь умереть с голоду, ты должен есть то, что тебе дают.
Потом она разыскала в груде костей и перьев рыбу, которую выплюнул орлёнок, и опять положила её перед ним.
— Ешь!— приказала она.
Орлёнок злобно посмотрел на Акку, но рыбу съел.
С этого дня поутру, в полдень и вечером Акка летала к орлиному гнезду и кормила своего питомца. Она носила ему рыбу, лягушек, червяков, и орлёнок покорно всё ел.
Так дело и шло до тех пор, пока Акка не начала линять.
Последний раз она с трудом добралась до орлиного гнезда, теряя по дороге перья.
— Слушай,— сказала она орлёнку,— больше я к тебе прилетать не могу. Перенести тебя вниз на своей спине я тоже не могу. Ты должен сам слететь в долину, иначе ты умрёшь с голоду. Но не скрою от тебя — этот первый полёт может стоить тебе жизни. До земли очень далеко, а ты ещё не умеешь летать.
Но орлёнок был не робкого десятка. Он вскарабкался на край гнезда, посмотрел вниз — так ли далеко до этой самой земли — и смело прыгнул.
Акка с тревогой следила за ним. Своих детей у неё давно уже не было, и этот чужой птенец был ей теперь как сын.
Но всё кончилось благополучно. Правда, сначала орлёнок закувыркался в воздухе, точно он даже не был птицей. Но ветер помог ему — раскрыл его крылья, и орлёнок, целый и невредимый, сел на землю.
Всё лето орлёнок прожил в долине вместе с гусятами и очень с ними подружился. Он думал, что он тоже гусёнок, и ни в чём не хотел отставать от своих товарищей. Гусята шли на озеро — и он с ними. Гусята в воду — и он в воду. Но гусята, бойко работая перепончатыми лапами, легко и быстро доплывали до середины озера, а орлёнок, как ни старался, как ни бил когтями по воде, сразу захлёбывался и тут же у самого берега шёл ко дну.
Не раз Акка вытаскивала своего питомца из озера по-лузадохшегося и долго трясла его, пока он не начинал дышать.
— Почему я не могу плавать, как другие?— спрашивал орлёнок.
— Пока ты лежал в своём гнезде, у тебя выросли слишком длинные когти,— отвечала ему Акка.— Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.
Но зато, когда для гусят пришло время учиться летать, никто из них не мог угнаться за Горго. Горго летал выше всех, быстрее всех, дальше всех.
Скоро даже просторная долина стала для него слишком тесной, и он пропадал целыми днями где-то за озером и за горами.
Но каждый раз он возвращался злой и озабоченный.
— Почему куропатки и козлята убегают и прячутся, когда моя тень падает на скалу?— спрашивал он Акку.
— Пока ты лежал в своём гнезде на утёсе, у тебя выросли слишком большие крылья,— отвечала Акка.— Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.
— А почему я ем рыбу и лягушек, а другие гусята щиплют траву?— спрашивал он Акку.
— Потому что я не могла приносить тебе другого корма, пока ты жил на своей скале,— отвечала ему Акка.— Но не горюй, из тебя всё-таки выйдет хорошая птица.
Осенью, когда гуси двинулись в далёкий путь на юг, Горго полетел вместе с ними. Но он никак не мог научиться держать строй во время полёта. Он улетал далеко вперёд, а потом снова возвращался и кружился над стаей.
Другие птицы, увидев орла среди диких гусей, поднимали тревожный крик и круто сворачивали в сторону.
— Почему они боятся меня?— спрашивал Горго.— Разве я не такой же гусь, как они?
Однажды они пролетали над крестьянским двором, на котором куры и петухи мирно рылись в мусорной куче.
— Орёл! Орёл!— закукарекал петух.
И тотчас же все куры бросились врассыпную.
На этот раз Горго не стерпел.
«Дурачьё!— подумал он.— Они не умеют даже отличить дикого гуся от орла. Ну, ладно же, я проучу их!»
И, сложив крылья, он камнем упал на землю.
— Я покажу тебе, какой я орёл!— кричал он, разбрасывая сено, под которым спрятался петух.— Ты запомнишь, какой я орёл!— кричал он и бил петуха клювом.
Наверное, Горго заклевал бы его досмерти, но в это время он услышал сердитый окрик Акки. Он бросил петуха и послушно полетел за стаей.
Вечером на привале, когда все гуси уже заснули, Акка долго сидела в раздумье.
Она понимала, что пришло время расстаться с орлом. Она сама вскормила его, воспитала, и ей было жалко отпускать его. Но делать было нечего. Он должен знать, что он орёл, и должен жить, как подобает орлам.
Она встала и пошла разыскивать своего питомца, мирно спавшего среди гусей…
В ту же ночь перед рассветом Горго покинул стаю.
Но каждый год, когда гуси возвращались в Лапландию,
Горго прилетал в долину у Серых скал навестить старую Акку Кнебекайзе.
Это был могучий и смелый орёл. Даже родичи побаивались его и никогда не вступали с ним в спор. Лесные птицы пугали его именем непослушных птенцов. Горные козлы трепетали, как трусливые зайчата, завидев его тень. Он никого не щадил, он бил свою добычу без промаха. Но за всю свою жизнь он ни разу не охотился в долине у Серых скал и не тронул даже кончиком своих когтей ни одного дикого гуся.
Лето подходило к концу. Гусята подрастали и радовали родительские сердца. Если и бывали когда-нибудь ссоры в стае Акки Кнебе-кайзе, то, пожалуй, только из-за того, чьи дети лучше.
Особенно гордились своим потомством Мартин и Марта.
Нильс тоже находил, что их дети самые красивые. Все они были белые, без единого пятнышка, и только клювы и лапы были у них красные, как брусника.
«Вот бы отец с матерью обрадовались, если бы вместо одного гуся я целый выводок привёл!— думал Нильс, глядя, как всё семейство шествует к озеру.— Они, верно, думают, что мы давно погибли — и я, и Мартин. И вдруг — здравствуйте, пожалуйста!— открывается дверь, и входят
друг за дружкой: сперва Юкси, за Юкси Какси, за Какси Кольме, за Кольме Нелье, за Нелье Вийси, за Вийси Мартин с Мартой, а за ними я, собственной персоной. «Здравствуйте, дорогие родители! Принимайте гостей!..» Что тут начнётся! Отец с матерью, наверное, даже заплачут от радости. Все соседи сбегутся, все мальчишки. «Где же ты пропадал целое лето?» — спросят. А я скажу: «На гусе в Лапландию летал».
Три дня Нильс не спал, не ел, не пил и всё ждал, когда, наконец, Акка позовёт его и он узнает, как освободиться от колдовства гнома.
«Если Акка сама взялась за это, так уж дело верное,— думал Нильс.— Она зря обещать не будет».
Он видел, как на следующий день после их разговора Акка улетела куда-то и вернулась только поздно вечером.
Никто из стаи не знал, куда и зачем она летала — она никому не сказала об этом, и никто не смел её спросить.
И Нильс не спрашивал её ни о чём. Правда, он старался почаще попадаться ей на глаза и придумывал разные по-водк чтобы лишний раз пройти мимо её гнезда, но Акка как будто не замечала его. А если и заговаривала с ним, то всё с каких-нибудь пустяках.
«Может, не вышло у неё ничего,— думал Нильс,— потому она и молчит? Только чего уж зря мучить! Лучше сказать сразу — начистоту».
На второй день всё было по-прежнему. Акка точно забыла про Нильса.
Никогда ещё дни не тянулись для Нильса так медленно как теперь. Чтобы как-нибудь убить время, Нильс решил починить крышу на своём домике, но чуть только принялся строгать прутики, сразу порезал себе палец; попробовал покрепче привязать пуговицу, болтавшуюся на ниточке, а вместо того оторвал её совсем; пошел собирать свежую траву себе для подстилки, да на обратном пути три раза споткнулся — всю траву растерял.
За какое бы дело он ни брался, ничего у него не клеилось, всё валилось из рук.
А тут ещё гусята всё время пристают. Нильс спрятался было от них в своём домике, но гусята и тут нашли его. То и дело они прибегали к нему и, просунув голову в дверь, тянули его то на озеро, то в лес.
— Не хочу, идите сами,— говорил Нильс.
Гусята убегали, а через минуту снова возвращались.
— Нас мама не пускает одних,— пищали они.— Идём с нами.
Смелый Юкси протиснулся в дверь и, ухватив Нильса за штанину, стал вытаскивать его из домика. Но Нильс вырвался от Юкси и даже легонько стегнул его прутиком.
Юкси очень обиделся, да и другие гусята тоже обиделись за брата.
А Нильсу хоть и стыдно было перед гусятами, а всё-таки он был рад, что его оставили в покое.
Он забился в свой домик и решил никуда не выходить, покуда Акка сама не позовёт его.
Так он и сидел один в своём домике. Прошёл день, прошла ночь, ещё один день прошёл.
Акка его не звала. На третий день к вечеру Нильс совсем загрустил. Вот уже все сроки миновали, а старая Акка так и не вспомнила о нём. И, уткнувшись лицом в свою травяную подушку, Нильс горько заплакал. Он громко всхлипывал, тяжело вздыхал, и от этого ему становилось так жалко себя, что слёзы в три ручья лились у него из глаз. Подушка его давно промокла, лицо распухло, глаза болели, а он всё плакал и плакал, пока не заснул,
И вдруг кто-то загоготал над самым его ухом, затеребил его, затормошил, затряс. Нильс вскочил на ноги. В дверях стоял Мартин.
Он просунул голову в самый домик и громко кричал:
— Скорей! Иди скорей! Тебя Акка зовёт…
Мартин хотел сказать ещё что-то, но Нильс уже не слушал его.
Одним прыжком он выскочил из домика, так что Мартин едва успел убрать голову.
«Да что это с ним? Прямо сам не свой»,— подумал Мартин, глядя, как мелькают в траве пятки Нильса.
Акка сидела в своём гнезде, а рядом с ней на кочке сидел орёл.
«Он-то здесь зачем?» — удивился Нильс и растерянно посмотрел на Акку.
— Может, мне после прийти?— нерешительно спросил он, подходя к гнезду,
— Нет, нет,— сказала Акка.— Мы тебя как раз и ждём
Потом она повернулась к орлу и чуть-чуть наклонила голову:
— Теперь рассказывай, Горго.
— Что ж, как приказано,
так всё и сделано,— весело заговорил орёл.— Был я в Гли-мингенском замке, познакомился с вашими совами.
«Ага! Так, значит, Акка посылала его к совам. Это ловко!» — подумал Нильс и насторожился.
— Ну и далеко живут ваши приятельницы!— рассказывал Горго.— Я уж думал, не поспею к сроку вернуться. Даже домой не залетал — прямо сюда со свежими новостями. Да и с совушками этими было немало возни. Прилетел, а они, видите ли, спят… Всё у них шиворот-навыворот, всё не как у птиц.
Другие ночью мирно спят, а эти за день-то выспятся хорошенько, а ночью по лесу рыщут. Сразу видна воровская порода…
— Но ты их всё-таки разбудил?— робко спросил Нильс.
— А как же! Стану я с ними церемониться! Я как погладил клювом одну, так другая сама проснулась. Хлопают обе глазищами, охают, ахают, ухают. Со слепу да спросонок ничего понять не могут. Они и так не больно-то понятливы, а тут, видно, последний ум у них отшибло: «Безобразие!— кричат.— Кто смеет тревожить наш сон?» Ну, я им показал, кто смеет. Они теперь надолго запомнят.
Лето быстро прошло. После первых же ночных заморозков Акка Кнебекайзе велела всем готовиться к отлёту.
Теперь стая была почти втрое больше, чем весной. Двадцать два гусёнка должны были совершить свой первый перелёт. Накануне дня, назначенного для отправки в дальнее странствие, Акка устроила гусятам экзамен: сперва каждый в отдельности показывал своё искусство, потом летали все вместе. Это было очень трудно: надо было разом подняться в воздух и в строгом порядке построиться треугольником. Десять раз Акка заставляла гусят подняться и опуститься, пока они не научились держать расстояние, не налетать друг на друга и не отставать.
На следующий день на рассвете стая тронулась в путь. Впереди летела Акка Кнебекайзе, а за нею двумя ровными расходящимися линиями тянулась вся стая—восемнадцать гусей справа и восемнадцать гусей слева мерно взмахивали крыльями.
Нильс, как всегда, сидел верхом на Мартине. Время от времени он оборачивался назад, чтобы пересчитать гусят: не отстал ли кто? Все ли на месте?
Гусята старались изо всех сил. Они усердно били крыльями по воздуху и покрикивали друг на друга:
— Держись правее!
— Куда ты вылез?
— Ты мне на хвост налетишь!
Один только Юкси всё время был недоволен. Не прошло и часа, как он жалобно запищал:
— Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! У меня крылья устали!
— Ничего, отдохнёшь ночью!— крикнула Акка. Но Юкси не унимался.
— Не хочу ночью, хочу сейчас!— пищал он.
— Молчи, молчи,— зашипел на него Мартин.— Ты же самый старший! Как тебе не стыдно?
Юкси стало стыдно, и он замолчал. Но через час он опять забыл, что он старший, и опять поднял писк:
— Акка Кнебекайзе! Акка Кнебекайзе! Я хочу есть!— Подожди!— крикнула Акка.— Всему своё время!— Не хочу ждать, хочу сейчас!— пищал Юкси. — Не позорь родителей,— зашипели Мартин и Марта. Вот дождёшься, что Акка выгонит тебя из стаи. Что ты тогда будешь делать? Пропадёшь ведь один.
Юкси и сам знал, что один он пропадёт, и замолчал.
— Да, тебе легко рассуждать,— опять запищал Юкси.— Сидишь себе на папиной шее и пальцем не шевельнёшь. Попробовал бы сам полетать! Ах, если бы я сделался таким же маленьким, как ты! Меня бы тогда тоже все на спине носили. Вот было бы хорошо!
— Глупый какой!— сказал Нильс. — Ведь я…
Но кончить он не успел. Мартин и Марта вдруг загоготали, захлопали крыльями, а гусята запищали.
«Что это с ними?— подумал Нильс. — Как странно они кричат, я совсем ничего не понимаю. И почему они такие маленькие?.. Юкси так совсем еле виден».
В это время из дому с лампой в руках выбежала мать.
— Эй, мальчик, ты что тут делаешь?— закричала она и подбежала к Нильсу,
Вдруг лампа выпала у неё из рук.
— Нильс, сыночек мой!— вскрикнула она. — Отец, отец, иди скорее! Наш Нильс вернулся!
На следующий день Нильс проснулся чуть свет и сразу выбежал во двор. За деревней, в той стороне, где был пруд, поднялась стая диких гусей.
Над домом Нильса стая спустилась пониже и замедлила свой полёт. «Значит, узнали меня!— обрадовался Нильс. Прощаются со мной!»
А одна гусыня отделилась от стаи, села на землю у самых ног Нильса и стала ему что-то ласково говорить:
— Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га!
Это была Акка Кнебекайзе. Нильс нагнулся к ней и тихонько погладил её:
— Прощай, Акка! Спасибо тебе!
И в ответ ему старая Акка раскрыла крылья, как будто хотела на прощанье обнять Нильса.
Дикие гуси закричали над ними, и Нильсу показалось, что они зовут Акку, торопят её в путь…
И вот она опять в небе, опять впереди стаи.
Нильс долго смотрел вслед своим недавним друзьям. Потом вздохнул и медленно побрёл в дом.
Так кончилось удивительное путешествие Нильса с дикими гусями.
Снова Нильс стал ходить в школу, но двойки теперь не могли пробраться в его дневник.
Гусята тоже учились чему им полагается, — как клевать зерно из деревянного корыта, как чистить перья, как здороваться с хозяйкой. Скоро они переросли Мартина с Мартой и только Юкси остался на всю жизнь маленьким, словно он только что вылупился из яйца.
