Пошли раз старик со старухой за хворостом. Коня, говорят, у них не было, хворост на спине таскали. Долго по лесу бродили, много насобирали, потом решили с гнилого пня содрать кору, чтобы под стелить под хворост: удобней так нести на спине. Вот содрали кору, и вылезла из пня лисичка. Старик и старуха испугались сначала, а потом обрадовались.

— Ты откуда взялась, миленькая, жар сердец, свет очей? — так спрашивать ее стали.

Лисичка вся заструилась мехом и отвечает:

— Тому, у кого сына нет, сыном буду, тому, у кого дочери нет, дочерью буду.

— Пойдем же к нам, миленькая, жар наших сердец, свет наших очей! Будешь нам дочкой? — спрашивают старик со старухой.

— Конечно. Если к таким людям, как вы, не пойти, к кому и пойти мне? — так сказав, отправилась лисичка с ними.

Старик со старухой, взвалив на спину хворост, взяли лисичку и вернулись домой.

Так они зажили все вместе. Лисичка работящая оказалась, дома послушная, ласковая, — таким хорошим ребенком им стала! Но вот однажды забегала она вдруг туда-сюда и никак не успокоится.

— Ты чего бегаешь, дочка? — спрашивают ее старики.

— У моего старшего брата, говорят, праздник, хотела бы сходить к нему.

— Ну, сходи. Принарядись только: сними берестяную шапку, надень шелковую, сними дырявую телогрейку, шелковую шубку надень, — сказали ей.

— Зачем мне шелковая шубка? Пойду в дырявой телогрейке. Зачем мне шелковую шапку надевать? В берестяной, как есть, пойду.

Так она и ушла. В берестяной шапке, в дырявой телогрейке пошла плутовка. Долго ее не было. Вернулась в полдень.

— Вот пришла-вернулась дочка, жар сердец наших, свет очей наших! — обрадовались старик со старухой.

— Пришла, — лисичка довольная отвечает.

— Как праздник?

— О! Незабываемый праздник был. Так угощали, что у паршивой собаки хвост от объедков поднимался, столько ели, что у худого человека за ушами трещало. Двадцать скакунов состязались в скачках, двадцать человек состязались в борьбе.

— Ну, славно, хорошо отдохнула ты, дочка. Работай теперь.

И лисичка опять все работала и работала. Шустрая такая, хорошо работала. Но вот однажды вновь забегала она туда-сюда.

— Ты чего бегаешь, дочка? — спрашивают ее старики.

— У моего среднего брата, говорят, праздник, хотела бы туда сходить.

— Ну, сними свою дырявую телогрейку, надень шелковую шубку, берестяную шапку оставь, шелковую надень, — сказали ей.

— Не-ет, зачем мне шелковая шапка — в берестяной схожу, зачем мне шелковая шубка — в дырявой телогрейке схожу, — сказала так и ушла.

Ушла, и нет ее. На другой день после полудня пришла. Вернулась вся располневшая, раскрасневшаяся, видно сразу, досыта наелась.

— Ну, как прошел праздник, дочка?

— Лучше прежнего! Тридцать человек в борьбе состязались, тридцать скакунов в скачках состязались. Угощали так, что у худого человека за ушами трещало, у паршивой собаки хвост от объедков поднимался.

— Славный праздник был, — порадовались старик со старухой. Лисичка же, как вернулась, легла и все воду пила. Видно, досыта наелась. Потом только стала работать.

Но вот в один день снова она забегала, забеспокоилась.

— Что случилось, дочка? — спросили ее.

— Теперь у моего младшего брата праздник, хочу и туда сходить.

— Ну, сходи. Что случится, если работящий и послушный ребенок на праздник сходит, — так старик со старухой сказали.

Она и ушла. Ей опять говорили: «Надень шелковую шапку», — но она отказалась. Красивую шубку не стала надевать, в дырявой телогрейке и в берестяной шапке ушла гулять. Вернулась же на другой только день вечером.

— Как праздник? — спросили ее.

— Ой! Такой праздник был, что не рассказать. Сорок скакунов в скачках состязались, сорок человек в борьбе состязались. Угощали так, что у худого человека за ушами трещало, а у паршивой собаки хвост от объедков поднимался, — так говорит, а сама все воду пьет да отлеживается, видно, объелась.

После же опять взялась за работу. Время проходит, больше никуда лисичка не идет.

Захотел как-то раз старик соленого сыра-курута отведать. Эти старички курут в яме под елью прятали. В доме хранить негде было, такой дом у них был маленький, говорят. Под елью земля не замерзает; вот они ямы там копали и в этих ямах курут хранили. Лисичка, конечно, сыр носом учуяла. И, говоря: «Ухожу к брату на праздник», — она шла, откапывала ямы и набивала брюхо тем сыром.

Вот пошел старик к ели, отрыл большую яму — пусто.

Откопал среднюю — там тоже пусто. Откопал тогда маленькую яму — и там ничего! Только лисий помет лежит. Что делать? Старик стал кричать:

— Эй, старуха, лови лисичку!

А старуха в доме сидит и спрашивает:

— Что он кричит, дочка? Ничего я не слышу.

Лисичка подбежала к порогу, обратно вернулась и говорит старухе:

— Велит, чтобы ты толокна заварила.

Подкладывает старуха в очаг дров, варит толокно.

— Старуха, — кричит опять старик, бежит к дому, — лови эту лисичку, она в нашем тайнике весь сыр съела, оказывается!

— Что он говорит, дочка? — опять не расслышала старуха.

Лисичка от дверей прибегает:

— Велит подкладывать больше дров, быстрей заварить толокно, есть хочет, — говорит.

Вдвоем сильней огонь разжигают, толокно заварили, густую похлебку сделали. Но старуха догадалась о чем-то, сама пошла к дверям.

— Что говоришь, дед?

— Лисичку лови! Весь сыр у нас плутовка съела!

Старуха бросилась лисичку ловить, но та хвостом макнула в крутой навар, — пшик! — брызнула в лицо старухе. «Ай! — кричит старуха. — Ай, лицо обожгла!» — а рыжая уже выскочила из дома и была такова.