Служила собака своему хозяину чабану. Хорошо служила, верно. Чабан отару обходит, она впереди бежит. Чабан отару на новое пастбище перегоняет, собака носится между овцами, следит, чтобы ни одна не отбилась. Ляжет чабан спать, собака глаз не сомкнёт. Мало ли что! Волк подкрадётся, медведь может овец распугать, или недобрый человек на чужое польстится.
Не год, не два охраняла она стадо. Стал чабан примечать — нет той резвости в ногах у собаки, что раньше была. Вроде бы и чутьё ей уже изменяет. А чабан был хозяин хороший, осмотрительный.
Вот он и подумал: «Скоро пёс мой совсем состарится. Чабану без собаки и дня не прожить. Возьму щенка, пусть около старого приучается».
Присмотрел он щенка побойчее и взял к стаду.
Станут похлёбку есть, щенок не жуёт, вкуса не чует — мигом проглотит всё, что в миске. А у старой собаки ещё и полмиски не съедено. Разбирает щенка зависть. Примется он скулить и подвывать, да так жалобно, что ушам больно слушать. Хозяин и вправду думает, что старая собака обижает щенка, отбирает у него еду.
Овцы старого пса, своего сторожа, знают, привыкли слушаться. Он с ними легко управляется, не то что лаять — и рычать не приходится. А молодой носится вокруг отары, как ошалелый, до хрипоты лает.
Сидит чабан в сторонке и думает: «Старый-то пёс совсем обленился, только молодого и слышно!»
И стал он щенка получше кормить, старого пса похуже. Молодого иной раз приласкает, за ухом почешет, по голове потреплет. А на старого прикрикнет, замахнётся, бывает и ударит.
От обиды и от плохой еды захирел пёс. Отощал, шерсть у него лезет, клочьями висит, глаза скучные.
А однажды вот что случилось.
Большая гроза была. Гром так гремел, будто небо пополам раскалывалось. Испугались овцы грозы, шарахнулись и понеслись не разбирая куда. Того и гляди какая-нибудь с обрыва в овраг свалится, ногу сломает или так далеко забежит, что и дороги назад не найдёт.
Старая собака своё дело знает. Припустила она за отарой, только лапы мелькают. Откуда и силы-то взялись! Щенок за ней еле поспевает.
Догнала собака овец, да ещё вперёд забежала, дорогу им заступила. Опомнились овцы, остановились, дрожат. Однако не разбегаются. Верный сторож с ними — значит, бояться нечего.
Тут и чабан прибежал.
Видит — старый пёс лежит, язык свесил. А щенок носится вокруг отары, лает, надрывается. Ну чабан и подумал, что это щенок беде помог.
— Молодец! — похвалил щенка чабан.
А старому псу сказал:
— Дармоед! Лежебока!
Обиделась собака. Свесила голову и побрела прочь. Так, не оглядываясь, в глушь леса зашла. В лесу, на берегу ручейка стоит избушка. Кто её поставил, кто жил, куда делся — никому не ведомо. Может, кто и знает, да только не мы и не собака.
Сидит как-то собака у окна, видит — волк идёт. Как раз мимо избушки волчья дорога пролегала.
Удивился волк:
— Мэй, столько лет в доме никого не было, а тут вдруг хозяин появился. Ты кто такой?
— Я? — говорит собака. — Я сапожник. Всё, что на ноги надевают, могу сделать. Постолы (грубая обувь из целого куска кожи) смастерю — век не износить. Сапоги стачаю — хочешь со скрипом, хочешь без скрипа.
Обрадовался волк:
— Это как раз то, что мне нужно. Давно я мечтаю сапоги себе завести. По лесу ходить босыми лапами колко. Оно, конечно, не такая уж беда — дело привычное. А то важно, что ни у кого в лесу сапог нет. Если б увидели меня в сапогах, позавидовали бы! Не возьмёшься ли, сапожник, мне сапоги сшить?
— Сшить-то нетрудно, — отвечает собака. — Да сапожного товару у меня нету.
— А что тебе нужно? — спрашивает волк.
— Смотря какие сапоги! — говорит собака. — Неважнецкие я хоть из лыка изготовлю, либо из берёсты.
— Ну нет, — сказал волк. — Мне хорошие сапоги надобны, чтобы всё как у людей было.
— Это дело непростое, если как у людей, — покачала головой собака. — Перво-наперво подавай мне телячью шкуру на подмётки. На головки пойдёт свиная кожа. На голенища — поросячья. А чтобы тёплые были сапоги, внутри их лучше всего гусиным пухом устелить.
— Ладно, — говорит волк, — у меня зубы острые, волчьи. Раздобуду я тебе шкуры.
— Что ты! — замахал лапой пёс. — Да ты своими зубищами шкуры испортишь. Ты мне целого телёнка притащи, я сам его обдеру, сам шкуру выделаю.
— Идёт, — сказал волк. — Ударим по лапам.
— Ударим! — сказал пёс. — Будут тебе сапоги.
На следующий день притащил волк телёнка.
Собака говорит:
— С телячьей шкурой возни не оберёшься. Пока то, пока сё, неделя пройдёт. Так ты свинью на головки приноси через неделю, не раньше.
Волк пошёл по своим волчьим делам.
А пёс принялся телёнка разделывать. Отгрызёт кусок — съест. Побежит к ручью — воды полакает. И спать ляжет. По том опять телятинки поест, воды напьётся. Ровно на неделю хватило ему телёнка.
Тут как раз волк притащил свинью. Жирную серый где-то зарезал, большую.
— Годится такая на головки? — спрашивает волк пса.
— Лучшей и не найти, — отвечает пёс.
Свиньи на пять дней псу хватило. А там волк на голенища двух поросят приволок.
Не успел пёс поросят доесть, волк ему четырёх гусей несёт. За всю свою жизнь пёс столько мяса не съел. Сделался он гладкий, шерсть отросла блестящая, шелковистая. По всем жилам сила так и переливается. Силён был пёс смолоду, а сейчас вдвое сильнее стал.
Подошёл срок, волк за сапогами явился:
— Подавай сапоги!
— Какие тебе сапоги? — удивляется пёс.
— Да ведь ты сапожник, — говорит волк.
— Отродясь сапожником не бывал, — отвечает пёс. — Я старый солдат, с вашей волчьей породой воюю!
Зарычал волк, бросился на пса.
И пёс зарычал, на волка бросился.
От первого же укуса взвыл волк не своим голосом. Хоть и не свой голос, а всё же волчий.
Услышали его вой серые побратимы, прибежали на помощь.
Поднялась тут великая драка. Шерсть клочьями во все стороны летит. Гул пошёл по лесу. Деревья от страха вниз клонятся, а трава, та совсем к земле прилегла.
Пёс с волками расправляется, как повар с картошкой. Направо куснёт — волчье ухо откусит. Налево повернётся — клок серого бока вырвет. Махнёт лапой — волчий глаз вышибет.
На шум той битвы прибежал сам волчий царь.
— Мэй, зубастые, клыкастые! — закричал он. — Остановитесь!
Утихла битва. По одну сторону пёс стоит, скалит зубы. По другую сторону волки вокруг царя сбились.
Говорит волчий царь своим подданным:
— Что вы, безумцы, делаете?! Зачем с таким силачом связываетесь? Или хотите, чтобы во всём лесу наш род перевёлся? Не драться с ним надобно, а умилостивить. Я сам с ним потолкую.
Сделал волчий царь три шага к собаке, поодаль остановился и заговорил:
— Великий воитель, не угодно ли тебе будет из нашего леса убраться? А мы на прощание тебе какой хочешь подарок сделаем.
— Так и быть, — сказал пёс. — Пусть твои разбойники добудут мне двух живых овец из отары, что наугорке над рекой траву жуёт.
Волчий царь с облегчением вздохнул. А за ним и все волки вздохнули.
— Это дело нам в полдела! Мигом доставим.
Вышли четверо самых рослых, самых зубастых и припустили к отаре.
И пёс не стал времени терять. Побежал обходом к уторку над рекой, к тому месту, где его хозяин овец пас.
Как раз вовремя поспел: вылетели из леска четыре серых разбойника, врезались в отару. Увидел их щенок, завизжал, поджал хвост и наутёк бросился.
И чабан растерялся. Кричит, машет посохом. Да что посох против четырёх волков!
Вскинули два волка двух овец через загривок на плечо, потрусили назад к лесу. А два других волка по бокам бегут, охрану держат.
Тут и выскочил из-за кустика старый пёс. Мимо хозяина пробежал — погляди, мол, на меня! Помчался волкам наперерез, стал перед ними.
Увидели его волки, обрадовались, что не надо далеко тяжёлую ношу тащить. Бросили к его ногам овец и пустились к себе домой, в тёмный лес.
Примяты овцы волчьими зубами, а всё-таки живы. Стоят, оглядываются, блеют жалобно.
— Чего, дуры, дрожите? — говорит пёс. — Идите к отаре.
Уж как чабан своего старого верного пса благодарил, какими ласковыми кличками его не называл!
А молодому псу крепко досталось. Чабан его и за уши оттрепал, и посохом по бокам огладил. Бьёт и приговаривает:
— Учись, дурень, у старших, как работать надо!
С тех пор старый пёс в почёте и уважении жил. И, даже когда совсем одряхлел, попрёка никогда от своего хозяина не слышал.
А молодой пёс у старого учился-учился и к делу приучился.
Иллюстратор Кочергин Н.
